Она приходила к сторожу почти каждую ночь, пока однажды он не заглянул в архив и не увидел дату 1989 года

Оксана появилась лишь около полуночи. Павел уже успел испугаться, что после вчерашнего разговора она не придёт, и встречал каждый звук возле двери напряжённым ожиданием. Когда раздался стук, открыл сразу. Гостья выглядела ещё бледнее обычного, глаза казались погасшими. Она вошла, но возле печи не села, осталась у порога, будто хотела сохранить возможность немедленно уйти.

Он рассказал о разговоре с начальником. Оксана ответила, что знает об отказе. Павел удивился, и она объяснила: когда работает рация, слов не различает, зато чувствует, что происходит с ним. Сегодня чувствовала его разочарование и боль. Говорила она тихо, не пытаясь приблизиться.

— Но можно иначе, — начал Павел. — Приедет человек, я передам ему всё. А потом скажу, что задержусь в гостях. Или отойду в лес, дождусь, пока машина уедет, и вернусь.

— Не делай этого.

— Почему?

— Потому что ты сейчас не понимаешь, что предлагаешь.

Оксана отступила, а он всё равно ощутил исходящий от неё резкий холод. Голос у неё дрожал; прежде Павел почти никогда не слышал в нём такого напряжения.

— Ты собрался остаться здесь ради меня? Ради той, кто не может даже взять тебя за руку? Паша, меня давно нет в живых. Я только след того, что было. Ни тепла, ни семьи, ни будущего со мной не получится. Будут эти ночи, разговоры и холод. Больше я ничего дать не могу.

Она почти сорвалась на крик, затем внезапно замолчала. Павел увидел, как её очертания дрогнули и стали менее чёткими. Сквозь плечо проступала стена; фигура то собиралась снова, то едва заметно расплывалась. Прежде он замечал её прозрачность, но сейчас происходило другое. Она словно теряла силы у него на глазах.

— Оксана, что с тобой?

— Устала. Трудно столько лет удерживаться. А теперь ещё труднее.

— Из-за чего?

Она подняла лицо, и Павел едва выдержал её взгляд.

— Раньше мне почти нечего было терять.

Он подошёл совсем близко. Холод добирался сквозь одежду, но отступать не хотелось.

— Так держись за меня. Я ведь говорю: останусь.

— А потом? Ты будешь стареть, заболеешь. Здесь помощи нет. Умрёшь один среди леса, и что тогда?

— Тогда уже ничто не помешает нам быть вместе.

Оксана резко отшатнулась.

— Не говори так. Ты не знаешь. Я сама не знаю, что там. Может, пустота, может, что-то есть, но мне туда не попасть. Я между одним и другим застряла. Не хочу, чтобы и ты…

Она не закончила. По щекам блестели прозрачные следы, похожие на изморозь. Павел видел их, но не мог вытереть: помнил боль от прежнего прикосновения. Это бессилие — стоять так близко и не иметь возможности сделать простейшее движение — было почти невыносимым. Он произнёс её имя, однако Оксана лишь отступила к двери.

— Не надо было мне к тебе приходить. Я знала, что привяжусь. Знала, что стану ждать и тебя заставлю. Эгоистично получилось.

— Ты меня ни к чему не принуждала.

— Не словами. Я приходила, мы говорили, ты ждал следующего вечера. Столько лет никто меня не слушал, а тут появился ты. Спокойный, настоящий. Я не смогла остановиться, хотя понимала, что делаю тебе больно.

— Со мной давно не было ничего лучше этих вечеров, — ответил Павел. — Ты вернула мне счастье. Я уже забыл, что так бывает.

Оксана остановилась, держась возле двери.

— Тебе было хорошо рядом с умершей?

— Мне было хорошо рядом с тобой.

Она долго молчала. Светлые следы на щеках всё ещё поблёскивали, и Павел не мог отвести от них глаз. Потом Оксана повернулась к выходу.

— Завтра будет последняя ночь. Приходи к реке, там, где берёт начало дорога к посёлку. Я подожду тебя…