Она уверяла мужа в верности, пока его неожиданное возвращение не показало совсем другую правду

— Да.

— Убери.

— Это моя квартира.

Марина закрыла рот ладонью. В глазах у нее мелькнул не страх за Павла, не стыд, а что-то другое — злость, что он не сделал того, чего они от него ждали. Не закричал. Не бросился с кулаками. Не дал им простого способа превратить его в виноватого.

Руслан сделал шаг к комоду.

— Я сказал, убери.

Павел не отступил. Он был ниже Руслана на полголовы, сутулился от усталости, пах дорогой и машинным маслом. Но в этот момент стоял так неподвижно, что даже Марина замолчала.

— Не трогай, — сказал он.

— А то что?

— А то ты добавишь к подделке документов еще попытку уничтожить доказательство.

Слова прозвучали буднично, почти тихо. Руслан остановился. Его лицо изменилось: самодовольство сползло, под ним показалась расчетливая тревога.

Павел взял папку, старый телефон, свою коробочку с серьгами — зачем-то, будто она тоже была доказательством, — и пошел к двери. Уже в коридоре Марина схватила его за рукав.

— Паша, подожди. Давай поговорим без него.

Он посмотрел на ее пальцы на своей куртке. Маникюр свежий, бордовый. Он помнил, как она жаловалась по телефону три дня назад: «Денег совсем нет, я даже ногти не сделала». Значит, сделала. Для кого-то сделала.

— Где Аня? — спросил он.

Марина моргнула.

— У мамы. Ей завтра в школу оттуда ближе.

Это было неправдой. От матери Марины до школы ехать дольше. Павел понял это сразу, но сил спорить не было.

— Я заберу ее утром.

— Не надо устраивать сцен ребенку.

— Сцену устроила ты.

Марина сжала губы.

— Ты всегда так. Сразу судишь. Ты месяцами пропадаешь, а я должна тут одна со всем справляться?

Павел хотел ответить, что он пропадал не в санатории, а на работе, чтобы закрыть ее долги за курсы, ее рассрочку на телефон, ее «временную» помощь матери. Хотел напомнить, как она целовала его у подъезда перед отъездом и шептала: «Я твоя, слышишь? Никого, кроме тебя». Но слова застряли где-то под ребрами.

Он вышел.

На лестничной площадке было холодно. Лампочка мигала, пахло сыростью и кошачьим кормом. Дверь соседей приоткрылась на цепочку. Николай Иванович, пенсионер с третьего этажа, выглянул в майке и старой жилетке.

— Павел? — тихо спросил он. — Ты вернулся?

Павел кивнул.

Старик посмотрел на его лицо и сразу отступил.

— Заходи ко мне. Чаю налью. Только не возвращайся сейчас. Они тебя ждали не так.

Эта фраза ударила Павла сильнее всего.

У Николая Ивановича в квартире пахло валерьянкой, пыльными книгами и сушеными яблоками. На кухне тикали большие часы. Павел сел на табурет, снял рюкзак и вдруг почувствовал, что у него дрожат руки. Не слегка, а мелко, унизительно, так что он спрятал их под стол.

Сосед поставил перед ним стакан чая в подстаканнике.

— Я думал, ты знаешь, — сказал он виновато. — Он недели три ходит. Сначала вечером, потом с сумкой пришел. Я Марине сказал: мол, Паша в курсе? Она так посмотрела… Говорит, родственник. А потом я увидел, как они в регистрационный отдел ездили. Не сам видел, Вера с первого этажа сказала, она там уборщицей подрабатывает. Я не хотел лезть.

Павел молчал.

— Прости, сынок.

Слово «сынок» добило его. Он отвернулся к окну. За стеклом висел двор: мокрые качели, мусорные баки, серые машины. В одном окне напротив горел свет, женщина развешивала белье. Жизнь продолжалась так буднично, будто у Павла не выдернули пол из-под ног.

Он достал телефон, тот самый старый, включил. На экране было три сообщения с кодами подтверждения, удаленные, но сохранившиеся в уведомлениях. Даты совпадали с теми днями, когда он звонил Марине с объекта, стоя у бытовки под дождем, и говорил: «У нас задержка, но я постараюсь быстрее». Она тогда отвечала сонно: «Не переживай, любимый. Я жду».

Наутро Павел поехал за дочерью…