Они думали, что контролируют чужую свадьбу, не подозревая, кто уже ждёт их за праздничными дверями

— Не отдавайте меня им… пожалуйста.

Тонкие пальцы вцепились в рукав Назара Кравченко так судорожно, будто ткань была последней верёвкой над пропастью. Девушка в изодранном свадебном платье стояла за его плечом, босые ступни и колени были сбиты до крови, лицо посерело от холода и пережитого ужаса. Она дрожала не от одного ветра: вся её худенькая фигура говорила о долгом страхе, о бессонных ночах, о попытке вырваться из чьих-то грязных рук.

Поперёк лесной дороги, взметнув мокрую глину, остановился чёрный внедорожник. Дверцы распахнулись почти одновременно. На дорогу вышли трое: кожаные куртки, спортивные штаны, тяжёлые ботинки, привычка держать руки возле пояса. Лица у них были сытые, самодовольные, с тем выражением, с каким люди приходят не просить, а забирать.

Назар смотрел на них спокойно. Слишком спокойно для худого, небритого лесника с седыми висками, старой курткой, выцветшими брюками и шрамом, перерезающим бровь. Он давно приучил себя не реагировать на чужую грубость, не смотреть туда, где пахло бедой, не трогать оружие даже мысленно. Почти два года он убеждал себя, что война осталась за перевалом, за госпиталем, за чужими смертями, которые он так и не смог забыть.

Но сейчас один из бандитов лениво усмехнулся и потянул из-за ремня пистолет. Металл щёлкнул в его руке негромко, почти буднично. И в груди Назара, там, где он похоронил всё прежнее, что-то сорвалось с мёртвой точки.

Та война не закончилась. Она просто затаилась, терпеливо ждала, пока кто-нибудь снова поставит беззащитного человека ему за спину. Всё, что он пытался в себе заглушить — расчёт дистанции, память мышц, холодный взгляд на чужие руки, — поднялось без команды. Назар даже не успел испугаться этого возвращения. Он только понял: если сейчас отступит, то больше никогда не сможет смотреть в зеркало…