Они решили, что мой отец — простой сторож, и слишком поздно поняли, как сильно ошибались

Она покачала головой.

— Поздно, Владислав. Ты уже выбрал. Теперь живи с этим выбором.

Через неделю самые острые бытовые вопросы удалось закрыть. По имуществу началась отдельная процедура, но чеки, платежи и документы говорили за Марьяну яснее любых объяснений. Она забирала всё, что покупала сама. Грузчики выносили диван, технику, посуду, коробки с вещами. Мирон следил за процессом молча, но одного его присутствия хватало, чтобы Лидия Савельевна, обязанная оставаться по указанному адресу до окончания проверки, не решилась устроить новый спектакль.

Дело о краже продолжалось. Ювелир дал показания, страховая служба предъявляла требования, следствие собирало бумаги. Через несколько дней отстранение Владислава перешло в окончательное увольнение, без рекомендаций и без привычных улыбок бывших коллег. В компаниях, куда он пытался устроиться, ему отказывали после проверок. Репутация, которой так гордилась его мать, рассыпалась быстрее, чем пыль слетала с пустеющих полок.

Марьяна в последний раз остановилась посреди квартиры. Комнаты выглядели чужими и оголёнными. На полу остался старый ковёр, который Лидия Савельевна с упрямством побеждённого человека отказалась отдавать.

— Оставьте себе, — сказала Марьяна. — Мне не нужно ничего вашего.

Она вышла на улицу и не оглянулась. У подъезда стоял чёрный внедорожник. Степан Миронович ждал рядом, прислонившись к капоту, и смотрел на дочь так, будто видел не её поражение, а её первое настоящее освобождение.

— Домой? — спросил он.

Марьяна кивнула и села в машину. На заднем сиденье лежала небольшая сумка: документы, ноутбук, несколько вещей, фотографии. Из той жизни, которую она называла семейной, туда почти ничего не попало.

— Спасибо, пап, — сказала она, когда машина тронулась. — Без тебя я бы не справилась.

— Справилась бы, — мягко ответил Степан Миронович. — Просто путь был бы длиннее. Комплект уже нашли. Ювелир подтвердил сделку. Лидии грозит реальное наказание, Владиславу — долги и ответственность перед страховой службой.

Марьяна смотрела в окно. Огни города тянулись по стеклу размытыми полосами. Она думала не о мести. Ей хотелось тишины — такой, где никто не будет измерять её право на уважение чужими деньгами и чужой фамилией.

— А Владислав? — спросила она через несколько минут. — Где он теперь?

— У матери в тесной квартире. Временно устроился грузчиком. Долги никуда не исчезли. Вчера звонил мне, просил поговорить с тобой. Я ответил, что решать можешь только ты.

Марьяна помолчала. Внутри не появилось злорадства. Не появилось и той жалости, которая когда-то заставляла её прощать всё подряд.

— Пусть живёт, — сказала она наконец. — Я больше не хочу воевать. Я хочу жить.