Обычная встреча в автобусе открыла отцу то, что дочь долго пыталась скрывать

Нормальной работы Роман так и не нашёл. В конце концов его взяли на овощную базу в промышленной зоне, где пахло гнилой капустой, холодным железом и выхлопами грузовиков. Знакомый сказал просто: трудовую там внимательно смотреть не будут, главное — таскай, что скажут, и не опаздывай.

Ночная смена начиналась поздно вечером и заканчивалась на рассвете. Платили мало. После платы за комнату в общежитии, еды и дороги у Романа оставалась сумма, на которую приходилось дотягивать до следующего месяца. А впереди уже маячил суд, и Роман понимал: если с него взыщут выплаты на ребёнка и компенсацию, эта нищета станет не временной полосой, а долгой ямой.

Он считал каждую мелочь. Брал самые дешёвые макароны, консервы без этикеток, хлеб по скидке. Часто шёл на работу пешком, чтобы сэкономить на проезде, и по дороге ловил себя на том, что завидует людям в автобусах: они хотя бы едут с работы домой, а не тащат на себе собственное падение. Ночами таскал мешки с картошкой и луком, грузил ящики с капустой в фуры, а к утру спина болела так, что он, бывший мастер участка, не мог сразу разогнуться.

Бригадир, которого все звали Миронычем, кричал на работников одинаково — на молодых, старых, трезвых, больных, новых и тех, кто держался на базе годами. Роман молчал. Он больше не спорил с начальством, не требовал уважения, не бросал резких слов. Его злость, прежде такая громкая дома, здесь никого не интересовала.

Надежду Павловну выписали через две недели. Врач Климчук выдал выписку, список лекарств на несколько страниц и сказал, что ей придётся оформлять инвалидность и беречься до конца жизни. До выхода она дошла медленно, останавливаясь почти после каждого десятка шагов. Руки дрожали, грудь тянуло, лицо оставалось серым.

Роман встретил её у больничного крыльца. Она похудела, ссутулилась и двигалась как глубокая старуха, хотя совсем недавно ещё ходила по квартире Оксаны с видом хозяйки чужой судьбы. Они доехали до общежития молча. Вечером они сидели в маленькой комнате с облупленными обоями; общий туалет был в конце коридора, и оба понимали, что разговора не избежать.

— Я не смогу тебя содержать, мама, — сказал Роман, не глядя на неё. — У меня почти ничего не остаётся. Комната, еда, дорога. А впереди суд, и после него с меня ещё взыщут деньги на Назара. Я сам еле держусь.

Надежда Павловна вглядывалась в сына и не узнавала его. Перед ней был не тот уверенный мужчина, который ещё недавно ездил на машине жены и говорил, что всё в жизни держит под контролем. Этот Роман сидел с опущенными плечами, потухшими глазами и руками грузчика, покрытыми ссадинами.

— Позвони тёте Марии, — добавил он после паузы. — Может, пустит к себе. У меня правда нет выхода.

Мария жила далеко, в деревне, в старом доме с печным отоплением и колодцем во дворе. Сестры не общались несколько лет после ссоры из-за материнского наследства. Надежда Павловна долго держала телефон в руках, прежде чем набрать номер.

— Ну приезжай, — сказала Мария без радости. — Только не думай, что я буду вокруг тебя бегать. Сама знаешь, у меня своих забот хватает.

Надежда Павловна собрала вещи в старую сумку. Роман довёз её до автовокзала на такси, потратив почти всё, что оставалось. Прощались они молча. Когда автобус тронулся, она смотрела в окно на сына, стоящего на перроне под серым небом, и тогда ясно почувствовала, что прежняя близость между ними тоже разрушена.

Лариса узнала о падении Романа от коллег. Сначала не поверила, потом уточнила у общего знакомого. Тот подтвердил: уволили, работает грузчиком, жена подала в суд и требует алименты, мать больна. Она посмотрела на несколько непрочитанных сообщений в телефоне и набрала короткий ответ: «Не звони. Мне не нужны неудачники». Потом заблокировала его номер везде, где только могла.

Через несколько дней возле неё уже крутился Кирилл, мастер соседнего участка, разведённый мужчина с «Тойотой Камри». Они встретились вечером, посидели в кафе, а потом Лариса выложила фотографию из его машины с подписью о новой жизни. Роман увидел снимок через неделю с чужого телефона в курилке овощной базы. Он долго не мог оторваться от её улыбки и вдруг понял, что даже злиться сил больше нет…