Обычная встреча в автобусе открыла отцу то, что дочь долго пыталась скрывать

Через несколько дней Роман стоял у подъезда Степана Ильича. Дождь лил без перерыва, куртка промокла насквозь, ботинки хлюпали при каждом шаге. Он курил одну сигарету за другой, набирался решимости подняться и всякий раз отходил от двери, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Наконец он вошёл в подъезд, поднялся на пятый этаж и остановился перед знакомой дверью. Из квартиры доносился тихий звук телевизора. Роман вытер лицо рукавом, провёл ладонью по мокрым волосам и нажал звонок.

Дверь открыл Степан Ильич. На нём были домашние брюки и старая рубашка, в руке — сложенная газета. Увидев зятя, он не удивился. Только взгляд стал ледяным.

Роман опустился на колени прямо на лестничной площадке. Ещё неделю назад он счёл бы такое унижение невозможным, но теперь гордость оказалась бесполезной вещью, от которой не становилось ни теплее, ни легче. Слова посыпались сами, смешиваясь с мокрым дыханием и слезами, которые он уже не пытался скрыть.

— Степан Ильич, я всё понял. Я виноват. Остановите это, прошу. Я пропаду. Мать в больнице после инфаркта. Работы нет, меня нигде не берут. Я не выдержу.

Степан Ильич глядел на него сверху вниз и молчал. Эти полминуты растянулись для Романа до невозможности. Он слышал капли дождя на окне лестничной клетки, собственное сердцебиение и далёкий гул лифта.

— Ты бил мою дочь, — сказал наконец Степан Ильич. — Три года забирал её деньги. Твоя мать пришла к ней с бумагами и угрожала моей смертью. И ты правда решил, что достаточно упасть на колени?

— Я не хотел…

— Уходи, — перебил его Степан Ильич. — Пока я не передумал и не сделал так, что ты вообще перестанешь выходить из дома. Возможности у меня для этого есть.

Роман поднялся, цепляясь рукой за стену. Он спустился вниз, вышел под дождь и пошёл, не разбирая дороги. Вода стекала по лицу, но он уже не чувствовал холода. Ему казалось, что прежняя жизнь осталась где-то за тонкой дверью на пятом этаже, а обратно туда его больше никто не пустит.

Через три дня Оксана пришла в одну из юридических консультаций. Кабинет адвоката был маленький, с узким окном, запахом кофе и стопками папок на стеллажах. Дарья Андреевна Романенко, женщина лет сорока пяти с внимательными серыми глазами, выслушала её молча, время от времени делая пометки.

— Ваш отец уже говорил со мной, — сказала она, когда Оксана закончила. — Подаём на развод и алименты одновременно. Отдельно заявим компенсацию морального ущерба: систематическое присвоение заработка, давление, рукоприкладство, угрозы со стороны родственников мужа.

Оксана сидела напротив и слушала, как чужой спокойный голос превращает её страх в пункты будущего иска. То, что в доме Романа называлось «терпи», «сама виновата», «не выноси сор из избы», здесь имело совсем другие названия. И с каждым словом адвоката в ней будто выпрямлялась какая-то давно согнутая часть.

— Компенсацию будем заявлять крупную, — Дарья Андреевна записала сумму на листе и подчеркнула. — Алименты — установленная доля дохода на ребёнка. Запросим банковские сведения: если деньги снимались сразу после поступления вашей зарплаты, это усилит позицию. Показания соседей тоже пригодятся.

Через неделю документы ушли в суд. Роману повестка пришла по адресу квартиры, где он уже почти не появлялся. Он прочитал её в съёмной комнате общежития на окраине, сидя на продавленном диване, и понял, что это не очередная неприятность. Это был финал той власти, которую он считал своей…