Отец ушёл к женщине, с которой изменял маме много лет, но новая жизнь быстро показала ему правду

Дарина и Соломия вернулись почти одновременно. Оксана услышала их голоса еще у калитки: старшая что-то говорила быстро, младшая смеялась, потом обе затихли, переступив порог. В доме уже стояла такая тишина, что дочери сразу поняли: случилось что-то плохое.

Оксана сидела на кухне. Чайник давно остыл. На столе лежала ложка, которую она зачем-то перекладывала с места на место, не замечая этого. Она подняла глаза на девочек и увидела в их лицах свое отражение — тревогу, растерянность, ожидание удара.

— Мам, что случилось? — первой спросила Дарина. — Где папа?

Оксана сглотнула. Имя Мирославы она не могла произнести. Не сейчас. Не при дочерях, которые знали ее как крестную, как веселую тетю Миру, как женщину, бывавшую у них на днях рождения и семейных праздниках.

— Папа больше не будет жить с нами, — сказала она. — Он ушел. К другой женщине.

Соломия побледнела так быстро, что Оксана испугалась: сейчас упадет. Дарина стояла неподвижно, только руки сжались в кулаки.

— Ушел? — переспросила младшая. — Совсем?

— Он так сказал.

— Но почему? — голос Соломии сорвался. — Вы поссорились?

Оксана покачала головой. Объяснить это простым словом «поссорились» было бы легче, но неправдой. Она не хотела лгать дочерям больше, чем уже вынуждена была.

— Бывает, что взрослые люди принимают тяжелые решения, — произнесла она, сама чувствуя, как пусто звучит эта фраза. — Ваш отец вас любит. Это не меняет того, что вы его дети. Вы сможете с ним общаться, если захотите.

Дарина горько усмехнулась.

— Если захотим? Это он нас спросил, хотим ли мы, чтобы он уходил?

— Даша, — тихо сказала Оксана, — прошу тебя. Не сейчас.

Она заставила себя выпрямиться.

— Главное — Назару не писать. Ни слова. Пока он служит, пусть ничего не знает. Ему там и без наших бед хватает. Обещайте мне.

Дарина молчала несколько секунд, потом кивнула.

— Хорошо. Я не напишу.

— И я, — прошептала Соломия.

Младшая подошла к матери, осторожно обняла ее за плечи, словно боялась сделать больно.

— Мамочка, только ты не плачь. Может, папа одумается. Может, это у него… ну, помутнение какое-то. Люди иногда уходят, а потом возвращаются.

Эти слова прорвали то, что Оксана удерживала с момента ухода Мирона. Она закрыла лицо руками, и слезы хлынули так, будто всё это время стояли за плотиной.

— Простите меня, девочки, — выдавила она. — Простите, что не смогла сохранить для вас отца. Не удержала.

— Мама, ты что? — Соломия прижалась к ней сильнее. — Это он ушел. Ты-то при чем?

Дарина стояла рядом, гладила мать по волосам и тоже уже плакала, но беззвучно, зло, кусая губы.

— Ты знаешь, где он? — спросила она, когда Оксана немного успокоилась. — Я пойду к нему. Пусть объяснит.

— Не знаю, — солгала Оксана. — И не ходи никуда. Он взрослый человек. Если решил, значит, считает, что имеет право.

— Право? — Дарина выпрямилась. — А мы? У нас никаких прав нет?

Оксана не нашла ответа. Она только попросила дочерей поесть, хотя сама не помнила, когда в последний раз ела и может ли вообще проглотить хоть кусок.

Ночью, когда дом наконец стих, она вошла в спальню. Раньше одиночество в этой комнате не пугало ее. Мирон часто уезжал, и она спала одна, зная, что он вернется: поставит у двери дорожную сумку, снимет куртку, от которой пахло холодом, дорогой и машинным маслом, попросит борща или просто крепкого чаю. Тогда пустая половина кровати была временной.

Теперь его подушка лежала рядом как ненужное доказательство того, что еще утром у нее был муж, а вечером уже нет. Оксана провела по наволочке ладонью, потом наклонилась и прижалась к ткани лицом. Подушка пахла Мироном. Этот запах оказался последним, что осталось от прежней жизни, и потому больно ударил в грудь.

Она обняла подушку, будто могла удержать человека, который уже ушел, и снова заплакала. Плакала тихо, чтобы не услышали дочери. Потом слезы вдруг сменились острой злостью. Оксана вскочила, сорвала наволочку, стащила простыню, пододеяльник, бросила всё в корзину для белья. Достала чистый комплект и стала перестилать постель, шепча:

— Ненавижу. Ненавижу тебя, Мирон.

Но сердце не слушалось. Оно не умело за один вечер перестать любить того, кого любило почти четверть века. В нем одновременно жило всё: обида, унижение, ревность, брезгливость и та прежняя привязанность, от которой Оксана теперь сама себя стыдилась.

До рассвета она почти не сомкнула глаз. Мысли ходили кругами, возвращались к Мирославе. Чем та взяла Мирона? Да, Мира была женщина заметная. Даже полнота ее не портила, а будто делала мягче, ярче, теплее. У нее были светлые миндалевидные глаза с насмешливым прищуром, в которых после первой рюмки начинали играть озорные искры. Губы полные, яркие, нос чуть вздернутый, смех громкий, заразительный. Она входила в комнату — и мужчины поворачивали головы.

Мирослава любила всё броское: крупные серьги, звенящие браслеты, пестрые платья, бусы, которые на другой женщине выглядели бы смешно. А на ней почему-то сидело естественно. Она умела быть шумной, живой, чуть наглой и от этого еще более притягательной для тех, кому нравились женщины с огоньком.

Оксана была другой. Учительница до кончиков пальцев. В шкафу — два строгих костюма, серый и темно-оливковый, пара платьев для семейных праздников: темно-синее с белым воротничком и зеленое, простое, по фигуре. Макияж — только помада. Волосы густые, тяжелые, она часто заплетала их вокруг головы аккуратной короной. Внешность не броская, но статная: ровная спина, длинные ноги, красивые руки. Ее уважали. На улице пожилые соседки называли ее Оксаной Михайловной, хотя знали с детства.

И вот в этом, возможно, всё и было. Оксану уважали, а Мирославу хотели. На одну смотрели с почтением, на другую — с жаром. Оксана никогда не считала это опасным. Мужчины смотрят — пусть смотрят. Главное, как ведет себя сама женщина. А Мирослава в общей компании вроде бы границу не переступала: шутила, отвечала на подколы, смеялась, могла хлопнуть кого-нибудь по плечу, но всё будто оставалось в пределах привычного застольного балагурства.

Теперь же память стала подсовывать Оксане эпизоды, которые раньше казались пустяками. Один всплыл особенно ясно. Праздник у Орысиной родни, летний вечер, столы во дворе, мужчины то и дело выходят курить. Из женщин курила только Мирослава. Мирон тогда выпил больше обычного, и Оксана уже собиралась уводить его домой. Он сопротивлялся, говорил, что веселье только началось.

Потом курильщики вернулись к столу, а Мирона с Мирославой не было. Оксана вышла во двор. В тени деревьев две фигуры стояли слишком близко. Когда она подошла, Мира резко отстранилась, а Мирон неловко рассмеялся.

— Споткнулся я, — сказал он тогда. — Мирочка придержала, а то бы носом землю вспахал. Всё, Ксаня, пошли домой, я уже готов.

Она поверила. Без тени сомнения. И только теперь поняла, что тогда видела правду, но не захотела ее узнать…