Почему после слов случайного встречного я развернулась и поехала

Анна остановилась у старой березы на краю дорожки. Прислонилась к ней спиной. Запрокинула голову. Небо сквозь листву было светлым, майским, бесконечным. Кто именно отдал приказ повредить тормоза? Катя или ее отец действовал самостоятельно? Знал ли Герман? Хотел ли он, чтобы она не доехала, или просто пользовался ее отсутствием, не задумываясь о последствиях? Эти вопросы пока не имели ответов. И Анна признавала это честно, без попыток заполнить пустоты удобными предположениями. Но одно она знала точно. Свадьбы не будет. Это решение пришло не как эмоция, а как вывод. Спокойный, окончательный, без надрыва. Как закрытая крышка на проекте, который не прошел согласование.

Она еще немного постояла у березы. Потом услышала звук, ритмичный, тяжелый, откуда-то из-за изгороди. Со стороны леса. Негромкий стук дерева о дерево и потом глухой удар. Потом снова. Кто-то рубил дрова. Анна не сразу поняла, почему пошла в ту сторону. Просто пошла вдоль изгороди, туда, где в старых досках был небольшой просвет. Она подошла к просвету и посмотрела. На небольшой поляне за изгородью стоял внедорожник, темно-зеленый, старый. Она бы узнала его где угодно. Рядом колода и на ней Максим. Он работал без куртки, в темной футболке, методично и без спешки. Поставил полено, поднял топор, ударил — чисто, точно, полено разлетелось на две половины. Он не смотрел по сторонам. Просто работал.

Анна стояла у просвета в изгороди и смотрела на него. Он почувствовал взгляд или услышал что-то и обернулся. Увидел ее. Опустил топор. Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. Потом он сделал короткий кивок, как тогда на трассе. «Просто вижу тебя». Анна почувствовала, как что-то внутри, державшееся весь этот вечер на жестком каркасе спокойствия, чуть-чуть, самую малость, сдвинулось. Она не заплакала и сейчас. Но горло сжалось на секунду, коротко.

— Вы здесь работаете? — спросила она через изгородь. Глупый вопрос. Очевидный.

— Заготавливаю на летний сезон, — сказал он. — Это участок лесничества. Здесь я убираю сухостой.

— А я думала, вы уехали.

— Уехал. Вернулся.

Она помолчала. Потом спросила тихо:

— Можно я здесь постою немного?

Максим посмотрел на нее внимательно, без спешки. Потом снова взял топор.

— Стойте, — сказал он просто. И ударил по следующему полену.

Анна прислонилась к изгороди и смотрела, как он работает. Ритм был ровным, успокаивающим, как что-то очень древнее и очень надежное. Удар. Треск дерева. Тишина. Удар снова. Она не думала ни о Германе, ни о Кате, ни о завтрашней репетиции, которая не состоится. Просто стояла. Дышала. Слушала. И впервые за этот длинный, перевернутый вверх дном день ей было не страшно. Максим работал, и Анна стояла. Прошло минут десять, прежде чем он сложил наколотые поленья в аккуратный ряд вдоль старой ели, воткнул топор в колоду и взял с капота джипа небольшую флягу с водой. Сделал несколько глотков. Посмотрел на нее.

— Что случилось? — спросил он. Не «как вы?». Не «все в порядке?». Именно «что случилось?». Как будто он уже знал, что что-то случилось и считал лишним делать вид, что не знает.

Анна помолчала. Потом сказала:

— Я нашла у жениха в телефоне фотографии моей подруги. Интимные. Датированные вчерашним вечером.

Максим не ахнул. Не сделал сочувственного лица. Просто смотрел на нее ровно, внимательно и ждал.

— Той самой подруги, — добавила Анна, — чей отец владеет мастерской.

Она произнесла это вслух, и только сейчас, когда слова вышли наружу и повисли в воздухе между ними, она почувствовала, насколько это тяжело. Не как обида, а как конструкция, которую строила восемь лет и которая только что оказалась выстроенной на пустом месте.

Максим опустил флягу.

— Вы понимаете, что это значит в совокупности? — сказал он. Снова не вопрос…