Подозрения жены усиливались с каждым днём, и визит в соседнюю квартиру многое объяснил

Она нажала кнопку лифта и отвернулась. Внутри поднималась злость — не только на Лидию Павловну, но и на себя. Зачем она вообще слушала? Почему сердце так неприятно дернулось?

Пока лифт полз вверх, Ирина мысленно кипела. Вот ведь людям заняться нечем. Казалось бы, прожили жизнь, можно отдыхать, читать, вязать, смотреть свои передачи, думать о чем-то хорошем. Но нет — им непременно нужно заглянуть в чужую семью, вытащить оттуда что-нибудь болезненное и обсудить так, будто это их личное дело.

В памяти всплыла та самая ссора с Мариной, после которой они стали проходить друг мимо друга как чужие.

Несколько месяцев назад сын Ирины, Артем, катался во дворе на велосипеде. Мальчик неловко повернул, не удержал руль, упал и вместе с велосипедом задел припаркованную машину Марины. На двери осталась заметная царапина.

Марина тогда вылетела из подъезда разъяренная.

— И кто теперь будет это исправлять? — резко спросила она, глядя на повреждение.

Ирина, увидев разбитый локоть сына и его испуганные глаза, сразу заняла оборону.

— А кто сказал, что машину можно оставлять там, где ходят люди? Дети здесь катаются, жильцы проходят.

— Я поставила ее на несколько минут, — холодно ответила Марина. — Никаких запрещающих знаков здесь нет.

— Из-за таких «нескольких минут» все вынуждены обходить по краю, — не уступала Ирина. — Ребенок упал, между прочим.

— Значит так, — Марина скрестила руки на груди. — Либо вы возмещаете ущерб, либо будем разбираться официально.

— Можете разбираться как хотите, — сказала Ирина. — Денег я вам не дам.

Она тогда говорила жестко, хотя внутри понимала: ситуация спорная, и неизвестно, кто окажется прав. Но уступить не могла. Сын плакал, локоть кровил, впереди был медпункт, перевязка, неприятные процедуры. В тот момент машина соседки казалась ей последним, о чем стоило думать.

Марина достала телефон и начала искать нужный номер. Ирина приготовилась к долгому конфликту, но странным образом продолжения не случилось. Никто больше не требовал денег, никаких разговоров, никаких бумаг. Марина лишь стала здороваться холоднее, а потом и вовсе перестала…