После четырнадцати лет работы в богатом доме повариха была обвинена в краже, но настоящая тайна открылась уже в поезде

Лечение заняло месяцы. Специальный препарат помогал выводить яд, но организм был измотан. В первый месяц Мирон почти всё время спал. Когда просыпался, говорил мало. Иногда просто держал мою руку, а я рассказывала ему о посёлке, об Андрее, о маленьком Остапчике, о том, как весной пахнет земля возле нашего старого дома. Он слушал с закрытыми глазами.

Врач, Иван Алексеевич Бондарь, каждый день приходил в палату. Он был тем самым другом, который первым обнаружил таллий. Однажды он сказал мне в коридоре:

— Мы успели на грани. Ещё несколько месяцев — и последствия могли стать необратимыми. У Мирона сильный организм, но яд уже ударил по нервам и сердцу. Восстановление будет долгим.

Я кивнула. Мне казалось, что за эти месяцы я сама стала старше на несколько лет.

В феврале Мирона перевели из интенсивной палаты в обычную. Он всё ещё не мог нормально ходить, руки дрожали, быстро кружилась голова, но анализы становились лучше. Я приходила каждый день, приносила бульон, который варила на маленькой кухне у Савчука: он разрешил мне временно жить в служебной квартире при офисе. Иногда Мирон просыпался и говорил:

— Мария, я всё думаю: если бы тебя не было, она бы победила.

Я отвечала:

— Нет. Ты сам всё понял, сам собрал доказательства, сам придумал план.

Он качал головой.

— План ничего не стоит, если некому доверить последнюю часть. Мне нужен был один честный человек. Олена знала, почему оставила тебя рядом.

Весной начался суд. Заседания проходили в большом городском суде. Мы приходили все: я, Мирон в инвалидном кресле, Богдан, София, адвокат Савчук. Лидию привозили под конвоем. Арсена тоже. Тамара Прохоренко сидела отдельно, с опущенной головой.

Я давала показания первой. Говорила долго. Рассказала, как приехала в дом, как жила при Олене, как начались унижения после появления Лидии, как она давала мне добавки, как Мирон просил их не класть, как меня обвинили в краже. Голос у меня сначала дрожал, потом стал ровнее. Правда сама держала меня на ногах.

Адвокат Лидии пытался сбить меня, спрашивал, не обижена ли я, не хотела ли отомстить, не придумала ли историю ради денег. Я смотрела на него и отвечала спокойно:

— Я прожила в этом доме четырнадцать лет. Если бы хотела украсть, сделала бы это раньше. Но я не брала чужого. Никогда.

Лидия сидела за ограждением и смотрела на меня с такой ненавистью, что я физически чувствовала этот взгляд. Один раз она сорвалась:

— Деревенская святоша! Ты всё отняла у меня!

Судья строго велел ей молчать. Я не ответила. Что можно ответить человеку, который травил мужа и называл себя жертвой?

Потом выступал Мирон. Ему было трудно говорить долго, но он держался. Рассказал, когда впервые заподозрил неладное, как сдал анализы, как нашёл следы таллия, как нанял детектива, как собирал доказательства. Когда он говорил о плане с часами, в зале стояла тишина. Даже судебный секретарь подняла голову и перестала печатать на несколько секунд.

Арсен сначала всё отрицал. Утверждал, что они с Лидией просто знакомые, что разговоры неправильно поняли, что он ничего не знал о яде. Но записи, фотографии, финансовые документы разрушали каждое его слово. К концу процесса он признал часть обвинений, стараясь снять с себя самое тяжёлое….