Деревенские слухи преследовали Мишу с детства, но одна встреча заставила всех замолчать

— Подкидыш ты несчастный! Мать тебя от какого-то бродяги принесла! — это слово Назар слышал чаще собственного имени.

Галина Мироновна подняла глаза от стола, едва мальчишка переступил порог, и тут же всплеснула руками так, будто перед ней появился не ребёнок, а ходячая беда.

— Да что же ты опять натворил? — зашипела она, глядя на разорванную рубашку и штаны, висевшие на нём клочьями. — Ни одной вещи на тебе не держится! Ты мне всё хозяйство по миру пустишь, бесстыжий!

Назар опустил голову ниже. Ему хотелось спрятать разбитую губу, синяк под глазом и длинную царапину на щеке. Но баба Галя, как всегда, видела только испорченную одежду. Она схватила его за плечо, встряхнула, потом повернула к свету, будто осматривала не внука своей покойной сестры, а мешок с дырками.

— Погоди у меня, негодник, — продолжала она, тяжело дыша. — Допрыгаешься. Сдам тебя в приют, и пусть там с тобой разбираются. Хватит с меня этой обузы на старости лет.

От слова «приют» Назар похолодел. Он боялся не столько чужих стен, сколько мысли, что его снова кто-то отдаст, оттолкнёт, вычеркнет, как ненужную вещь. А ещё он боялся, что кто-нибудь уже успел донести бабе Гале о драке с Артёмом Середой.

Тогда одной руганью дело не закончилось бы. Галина Мироновна непременно достала бы тонкую хворостину, которой воспитывала его «по-старому», как сама говорила. Назар знал этот свистящий звук слишком хорошо.

— Ну и куда мне с тобой деваться? — она наклонилась ближе, впиваясь в него злым взглядом. — Мать нагуляла, бросила мне на голову позор, а я теперь расхлёбывай?

Внутри у Назара что-то сжалось. Тяжёлый, горячий ком поднялся к горлу, перекрыл дыхание. Он хотел сказать, что мама никого не позорила. Хотел крикнуть, что он не виноват. Но язык стал деревянным, стены качнулись, пол ушёл из-под ног, а голос бабы Гали будто отлетел куда-то далеко…