После четырнадцати лет работы в богатом доме повариха была обвинена в краже, но настоящая тайна открылась уже в поезде
Олена Степановна умерла в декабре. Мы похоронили её на старом городском кладбище. Я плакала так, как плакала только после смерти брата и мужа. Мирон Миронович на кладбище стоял неподвижно, будто из камня. Держал Богдана за руку и смотрел на гроб. А вечером, когда все разъехались, он пришёл на кухню, сел рядом со мной и впервые заплакал.
— Мария, — сказал он, сжимая мою ладонь, — спасибо тебе за всё, что ты для неё сделала. Она называла тебя подарком. Говорила, что я должен тебя сохранить.
Я молчала, потому что слова застряли в горле. Тогда мне показалось странным это выражение — сохранить. Словно я была не работницей, а чем-то доверенным ему на хранение. Сейчас я понимаю: Олена знала больше, чем мы думали. Не подробности, не имена, не даты. Но чувствовала, что после её ухода в этот дом войдёт беда.
Год после смерти Олены прошёл тихо и тяжело. Мирон Миронович мало говорил, долго сидел в кабинете, иногда звал меня просто налить чаю и оставлял чашку нетронутой. Богдан с Софией приезжали чаще, старались быть рядом. Дом будто притих. Даже шаги по лестнице звучали глухо.
В конце следующего года Мирон Миронович объявил, что собирается жениться. Женщину звали Лидия Тарасовна Вербицкая. Ей был тридцать один год. Когда-то она работала секретарём в одной из его компаний, потом открыла небольшой магазин одежды на центральной улице большого города. Там они снова встретились.
Свадьба была скромной. Несколько близких людей, Богдан с Софией, я, двое старых друзей Мирона. Лидия была красивой: тёмные волосы, гладкое лицо, стройная фигура, уверенная походка. В день свадьбы она улыбалась мне широко и даже слишком ласково. Я тогда решила не судить заранее. Мужчина одинок, ему нужна женщина рядом. Может, и вправду всё будет хорошо.
Через несколько месяцев Лидия переехала в дом. С этого времени моя жизнь начала превращаться в медленное, почти незаметное мучение.
Она не напала на меня сразу. Открытую ненависть легче выдержать: видишь врага и понимаешь, откуда ждать удара. Лидия действовала тоньше. Сначала замечания. То борщ слишком жирный. То каша слишком густая. То ужин нужно подавать не в семь, а в восемь. То в доме пора завести более современную кухню, потому что «деревенская еда» выглядит бедно.
При Мироне она говорила мягко:
— Милый, тебе надо беречь здоровье. Мария Даниловна готовит вкусно, конечно, но всё это слишком тяжёлое.
Он обычно отвечал:
— Лида, я эту еду люблю. Не трогай то, что в доме хорошо работает.
Она улыбалась, кивала, брала его под руку. А когда он уезжал, заходила ко мне на кухню и говорила уже другим голосом:
