После четырнадцати лет работы в богатом доме повариха была обвинена в краже, но настоящая тайна открылась уже в поезде

— Я всё помню. Когда-нибудь я тебе это возмещу.

Тогда я решила, что он просто говорит красивые слова из жалости. Теперь понимаю: он действительно всё видел. Не только тот ужин. Каждое замечание, каждую брошенную тарелку, каждый приказ, каждую мою сдержанную слезу. Он запоминал. Просто его план был длиннее моего терпения.

Годы шли. Андрей женился на Наде, медсестре из местной больницы. Потом у них родился сын, и назвали его Остапом — в честь моего покойного мужа. Я видела внука в основном на фотографиях. Лидия не любила отпускать меня надолго. Раз в год — несколько дней, и то с недовольным лицом, будто я краду у неё время.

Я держалась. Десять лет рядом с Лидией. Десять лет её холодной усмешки, приказов, придирок. Она могла крикнуть при гостях:

— Мария! Как можно подать суп без укропа? Вы вообще думаете, когда работаете?

Могла отодвинуть тарелку с пирожками и сказать:

— Это не еда, это позор.

Могла заставить переделывать обед три раза подряд: то соли мало, то перца много, то вид блюда ей не нравится. Мирон Миронович иногда вступался, но жену не выгонял. Я думала: ослеп от молодой любви, боится остаться один, не хочет признавать ошибку. Но всё было сложнее. Он видел. Он понимал. Он просто играл в игру, о правилах которой я тогда не знала.

К две тысячи двадцать четвёртому мне было пятьдесят восемь. Мирону Мироновичу — шестьдесят пять. Лидии — сорок один. Здоровье хозяина стало ухудшаться. Сердце беспокоило давно, давление прыгало, врачи наблюдали его регулярно. Лидия изображала заботливую жену: записывала к лучшим специалистам, следила за таблетками, говорила о диете. Но вместе с этим стала приносить мне маленькие пакетики с травами, порошками, витаминными смесями.

— Добавляйте это в его еду, — распоряжалась она. — Врач назначил. Для давления, для сна, для нервов.

Я сначала добавляла. Почему должна была сомневаться? Она жена. Она говорила уверенно. Но летом Мирон Миронович стал выглядеть совсем плохо. Жалился, что не спит, что кружится голова, что пальцы немеют. Иногда сидел на кухне, растирал руки и смотрел в одну точку.

Однажды, когда Лидии не было рядом, он сказал:

— Мария, не клади больше в мою еду то, что она тебе оставляет.

Я удивилась.

— Но она говорит, врач велел.

Он поднял на меня усталые глаза.

— Не клади. Мне от этого хуже.

Я послушалась. Просто перестала. Лидия быстро заметила.

— Я же приказала добавлять! — прошипела она, когда мы остались одни. — Кто в этом доме хозяйка?

Я впервые за долгое время ответила ей прямо:

— Хозяин этого дома Мирон Миронович.

Она подошла близко. Лицо у неё стало спокойным, почти красивым, но глаза — ледяными.

— Вы очень пожалеете, Мария Даниловна.

С тех пор я стала чувствовать, что воздух в доме меняется. Лидия вдруг сделалась сладкой. Приносила мне конфеты, спрашивала про Андрея, хвалила пироги. Но я за десять лет изучила её достаточно хорошо. Когда она становилась ласковой без причины, значит, внутри у неё уже созревало что-то злое.

В октябре Мирон Миронович сказал мне странную вещь. Мы были на кухне одни. За окном шёл мелкий холодный дождь, в доме пахло яблочным пирогом. Он долго молчал, потом произнёс: