После четырнадцати лет работы в богатом доме повариха была обвинена в краже, но настоящая тайна открылась уже в поезде

— Мария, если со мной в ближайшее время что-то случится, сразу уезжай. Не оставайся здесь ни на день. Поезжай к Андрею и открой свой старый чемодан. Тот, бабушкин, с которым ты приехала. Открой внимательно. Он тебе всё объяснит.

Я подумала, что он говорит от усталости или лекарств. Чемодан у меня действительно был старый, кожаный, тяжёлый, с латунными замками. Он достался мне от бабушки. Я привезла его в большой город ещё в две тысячи десятом, потому что на новый денег не было. Стоял он под кроватью в моей комнате. В нём лежали старые вещи, документы, фотографии Остапа и Андрея.

— Мирон Миронович, что вы такое говорите? — спросила я тревожно.

Он только покачал головой.

— Просто запомни. Не открывай здесь. Только когда будешь одна и уже поедешь домой.

Я запомнила, хотя ничего не поняла.

Четырнадцатого декабря, в субботу, всё случилось.

Утро было раннее, холодное. Я готовила завтрак. В доме ещё стояла предрассветная тишина, только чайник начинал шуметь. Вдруг на кухню влетела Лидия. В халате, волосы растрёпаны, лицо бледное, но глаза горели. Следом за ней спустился Мирон Миронович. Он тоже был в халате и выглядел больным.

— Они пропали! — кричала Лидия. — Часы пропали из сейфа!

Я застыла у стола.

Речь шла о старинных карманных часах работы мастера Павла Бурия, сделанных в конце девятнадцатого века. Серебряные, с золотыми деталями, очень дорогие и для Мирона Мироновича почти священные. Они принадлежали его деду, прошли через несколько страшных времён, хранились в семье как реликвия. Он однажды показывал их мне, осторожно держа на ладони.

— Это не просто вещь, Мария, — сказал тогда. — Это память рода. Самое дорогое из того, что у меня есть.

Я к этим часам больше не прикасалась. Даже близко не подходила.

А теперь Лидия кричала:

— Кроме нас троих никто не знал про сейф! Ты, я и она! Она убирает кабинет. Она могла подсмотреть код. Это она украла!

Мирон Миронович смотрел на меня. В его лице не было злобы. Скорее напряжение, почти боль.

— Лида, не торопись с обвинениями, — сказал он. — Надо разобраться.

— Что тут разбираться? — выкрикнула она. — Обыщем её комнату. Если часов нет — пусть доказывает невиновность дальше. Если есть — всё ясно.

У меня тряслись руки, но я сказала: