После каникул у бабушки дочь вернулась совсем другой, и вечером я понял, что она что-то скрывает

— С чего ты решила?

— Ты садишься и так выдыхаешь, будто мешок с кирпичами с плеч снял.

— Просто устал немного.

— Немного — это когда человек чай пьёт. А ты сейчас как сломанный трактор.

Андрей усмехался, но спорить не пытался.

— Дай синий, — говорила Алиса. — Им легче дышать. Когда им рисуешь, в голове становится тихо.

Он брал синий карандаш и выводил что-нибудь корявое: домик, дерево, собаку, похожую на табуретку. Алиса смотрела серьёзно, как строгий преподаватель, и кивала.

Марина иногда останавливалась в дверях, наблюдая за ними.

— Прямо картина счастья. Сидите, молчите, будто на допросе.

— Мы разговариваем, мам, — не поднимая головы, отвечала Алиса.

— Да? И о чём же?

— О важном. Просто тихо. Ты тихое не слышишь.

Марина на такие ответы обычно только кривила губы. В её голосе редко звучала настоящая теплота. Чаще там было что-то наблюдательное, прохладное, будто она рассматривала привычку чужих людей, которая её раздражает, но которую приходится терпеть.

На людях она называла Андрея надёжным. За столом у знакомых, в разговорах с соседями, на школьных собраниях — везде звучало одно и то же:

— Андрей у нас надёжный. На него можно положиться.

Но дома это слово постепенно меняло смысл. Надёжный превращалось в предсказуемый. Предсказуемый — в скучный. А скучный — в человека, рядом с которым у Марины будто начинала болеть голова.

Она никогда не произносила этого прямо. Не говорила: «Ты мне надоел» или «Я с тобой задыхаюсь». Она действовала иначе. Паузы, полувздохи, взгляд в окно на середине его фразы, невнимательные кивки, когда он рассказывал что-то важное для себя.

— У нас сегодня на складе почти катастрофа была, — начинал Андрей за ужином. — Поставщики вместо нужных деталей прислали какую-то мелочёвку, будто для игрушечной мебели. Там партия серьёзная, а они…

— Опять твои гайки? — не отрываясь от телефона, спрашивала Марина.

— Не гайки, Марин. Там крупный заказ, сроки, деньги…