После получения диплома сын услышал признание отца и ответил так, что в зале стало тихо

— У меня уже есть спокойная жизнь, — ответил он. — Потому что у меня есть ты, дом и возможность выбирать, каким человеком быть. А деньги… Они должны делать что-то полезное, иначе быстро начинают портить людей.

Я провела пальцами по краю страницы.

— Кому будет помогать фонд?

Артём придвинул ко мне следующие листы. Его голос стал серьёзнее.

— Детям с тяжёлыми заболеваниями, которым срочно нужны операции или лечение. Беременным женщинам, оказавшимся без поддержки. Матерям, которые остались одни и не знают, куда идти. Семьям, где ребёнка можно спасти, если вовремя оплатить врачей, лекарства, дорогу, временное жильё. Я не хочу, чтобы где-то ещё младенец стал разменной монетой в чужой лжи. Не хочу, чтобы женщина, которая борется за жизнь после родов, оставалась без защиты. Не хочу, чтобы ребёнка можно было потерять только потому, что взрослым вокруг не хватило денег, сил или совести.

Я слушала его и видела перед собой не только взрослого мужчину. Я видела мальчика, которого держала на руках в ту дождливую ночь. Видела подростка, который однажды отдал свои карманные деньги соседскому ребёнку на лекарства и потом неделю делал вид, что просто не хочет сладкого. Видела студента, который звонил мне из-за границы и спрашивал, не устала ли я, хотя сам спал по четыре часа. Всё это было в нём всегда. Ни наследство, ни новая фамилия не создали его доброту. Они только дали ей больше возможностей.

— Почему в названии моя фамилия? — спросила я, хотя уже знала ответ и боялась его услышать.

Артём посмотрел на меня прямо.

— Потому что всё, что во мне есть хорошего, началось с тебя. Если бы фонд носил только моё имя, это было бы неправдой.

Я закрыла папку ладонью и несколько секунд не могла говорить. Потом тихо спросила:

— А дедушка и бабушка знают?

— Знают. София Мироновна плакала. Роман Ярославич сказал, что впервые за много лет увидел, как деньги могут возвращать смысл, а не только делить людей. Они поддержат фонд отдельно, но настояли, чтобы основателем остался я.

— Они хорошие люди, — сказала я.

— Да. И они приняли тебя не из вежливости. Я это вижу.

Я кивнула. После церемонии мы всё чаще встречались с ними. София Мироновна звонила мне почти каждый день — иногда спросить, как чувствует себя Артём, иногда рассказать смешной случай о Дмитрии, иногда просто помолчать в трубку. Роман Ярославич сначала держался сдержанно, но постепенно стал присылать мне старые фотографии, записки, копии писем Оксаны. В каждом таком конверте была не попытка заменить прошлое, а желание поделиться им.

В этот же период дошли новости об Олеге.

Сначала я не хотела ничего слышать. Всё, что касалось его, казалось мне закрытой дверью, за которой остались унижение, ложь и годы, прожитые рядом с человеком, которого я так и не знала по-настоящему. Но Мирон Петрович однажды пришёл ко мне в кабинет и долго мял в руках шапку, хотя на улице было тепло.

— Марина, я не знаю, надо ли вам это говорить, — начал он. — Но, может быть, лучше услышать от меня, чем из чужих уст.

Я подняла глаза от бумаг.

— Что случилось?