После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

Приходящая помощница продержалась неделю.

Вторая — три дня.

Третья ушла после первого же обеда, когда Галина назвала её неумёхой и заявила, что такую стряпню можно ставить только врагу. Четвёртая молча сняла фартук после слов о «деревенских руках», положила ключи на стол и больше не вернулась.

Роман, узнав об этом, сорвался.

— Мам, всё. Моё терпение закончилось.

— Но они не умеют работать!

— Четыре человека подряд?

— Сейчас вообще люди разучились служить нормально.

— Они не служат. Они работают. И получают деньги за работу, а не за то, чтобы ты унижала их с утра до вечера.

— Я всего лишь делаю замечания.

— Нет. Ты гнобишь людей. И теперь будешь справляться сама.

— Я?

— Да. Сама убирай, сама готовь, сама стирай. Я больше никого искать не буду. Мне уже стыдно звонить в службы. Такое ощущение, что там твоё имя скоро будут произносить как страшилку.

Галина обиделась, но спорить не стала. К вечеру она всё-таки пошла в магазин. Роман оставил ей деньги на продукты, но она никогда сама не закупалась и плохо представляла, что сколько стоит и что из чего готовят. Вернулась с кофе, сигаретами, куском мяса и дорогим сыром, который сама же потом назвала несъедобным.

Когда Роман пришёл с работы, квартира была полна дыма.

— Мам! Что здесь горит?

Он распахнул окно, включил вытяжку, отодвинул сковороду. На ней лежали чёрные куски мяса, твёрдые по краям и подозрительно сырые внутри.

— Я жарила, — оправдывалась Галина. — Не знала, как вытяжка включается. Домработницы нет, а мать у тебя голодная.

— Это есть невозможно.

— Думаешь, я не знаю? Я попробовала. Оно сгорело раньше, чем приготовилось.

— Что ещё купила?

— Кофе, сигареты, мясо. На большее твоих денег не хватило.

Роман закрыл глаза.

— Мам, надо было хлеб купить, крупу, яйца, овощи.

— Откуда я знаю? Я никогда этим не занималась.

Она села за стол и вдруг разрыдалась.

— У меня руки от голода дрожат.

— Зато все помощницы плохие, — не удержался он.

Галина всхлипнула ещё громче.

Он заказал доставку: курицу, хлеб, салат. Когда привезли еду, Галина сначала скривилась.

— Я такое не ем.

— Значит, не так голодна.

Она помолчала, потом взяла кусок курицы. Через несколько минут уже ела с аппетитом.

— Вкусно, — сказала она, будто признавалась в преступлении. — Наверняка химия какая-нибудь. Не может нормальная еда так пахнуть.

Роман устало улыбнулся.

На следующий день на работе к нему подошла Снежана.

Она остановилась возле его стола, наклонилась и тихо, но ядовито произнесла:

— Не присылай ко мне свою мать. Это унизительно. Для тебя, для неё и для меня.

Роман поднял глаза. В отделе было достаточно людей, чтобы любой резкий ответ тут же стал пищей для сплетен. Он вдруг понял: если сейчас начнёт оправдываться или говорить шёпотом, Снежана снова окажется сильнее. Как всегда.

Он ответил громко и ровно:

— Снежана Андреевна, я смотрю, у вас есть свободное время для личных разговоров. Значит, я могу добавить вам работы. Отчёт по текущему проекту подготовьте к концу дня. И документы, которые вы задержали, тоже.

В отделе стало тихо.

Снежана выпрямилась.

— Это месть?

— Это работа. Зарплату нужно отрабатывать. Если вас что-то не устраивает, можете написать заявление.

Она побледнела, но промолчала. Уйти она не могла: работа была хорошей, место удобным, доход стабильным. Ставить всё это под удар из-за гордости она не собиралась.

Когда Снежана отошла, за соседним столом тихо усмехнулась Марина.

— Ну что, Снежана, котик когти показал?

— Заткнись, — прошипела Снежана.

— Надо было думать, прежде чем заводить роман с начальником. Но у некоторых красота раньше головы включается.

Снежана метнула в неё взгляд, полный ненависти, и села за свой стол. Роман сделал вид, что ничего не слышит. Но внутри впервые за долгое время почувствовал не унижение, а холодную ясность. Время, когда она могла управлять им одним движением ресниц, закончилось. Теперь между ними осталась только работа — сухая, строгая, без сладких прозвищ и ночных обещаний…