После смерти молодой роженицы врач забрал одного из близнецов к себе, и спустя восемнадцать лет прошлое вернулось к нему

Гостиная, ещё недавно привычная и тёплая, превратилась в чужое место. Назар Семёнович опустился на стул, не чувствуя ног. Он смотрел на дверь Мирона, будто на стену, выросшую за один миг и отделившую его от всего, ради чего он жил.

Степан Яковлевич снова сел в кресло. На его лице больше не было одной только ярости. Там смешались усталость, боль, гнев и что-то похожее на растерянное облегчение: внук жив, но цена этой жизни оказалась страшнее, чем он мог представить. Данило стоял у окна, скрестив руки. Он выглядел упрямым, злым, но глаза выдавали смятение.

— Что теперь? — спросил он, не оборачиваясь.

Никто не ответил.

— Ему нужно время, — наконец произнёс Степан Яковлевич. — Всё сразу не принимают.

— Время? — Данило резко повернулся. — На что? На то, чтобы понять, что его всю жизнь обманывали? Что у нас был брат, а нам сказали — умер? Что этот человек решил стать богом?

Слово ударило Назара Семёновича, но он не поднял головы. В каком-то смысле Данило был прав. Он действительно решил за всех. За мёртвую Оксану. За её родителей. За Данила. За самого Мирона.

— Ты знаешь, как было у нас? — Данило шагнул к нему. — Дед молчал годами. Бабушка плакала по ночам. Дом был как после похорон, которые никогда не закончились. Я рос и думал, что из-за меня мама умерла. Что я один остался вместо неё. А оказывается, у меня был брат. Живой. Где-то рядом. И вы лишили меня даже этого.

— Данило, хватит, — сказал Степан Яковлевич, но без прежней резкости.

Дверь комнаты открылась. Мирон стоял в проёме, всё такой же бледный, с красными глазами. Он смотрел не на Назара Семёновича, а на Данила.

— Я хочу побыть один, — сказал он. — Пожалуйста, уйдите. Все.

— Мы не оставим тебя здесь одного, — начал Степан Яковлевич. — Ты можешь поехать с нами.

Мирон устало усмехнулся.

— С вами? Я вас не знаю. Ни тебя, ни его. — Он посмотрел на Данила, потом всё же перевёл взгляд на Назара Семёновича. — И, кажется, его тоже больше не знаю.

— Мирон, прошу…

— Не надо. Сейчас не надо.

Он сделал шаг назад.

— Мой отец умер вместе с моей матерью. А я, выходит, сирота. При живых людях.

Дверь закрылась снова. На этот раз щелчок замка был окончательным. Назар Семёнович обхватил голову руками. Всё, чего он боялся восемнадцать лет, случилось — не постепенно, не бережно, а сразу, безжалостно. Мирон отрёкся от него, и никакая медицина не знала способа пересадить человеку разбитое доверие…