После смерти молодой роженицы врач забрал одного из близнецов к себе, и спустя восемнадцать лет прошлое вернулось к нему

Степан Яковлевич не ушёл. Он сказал коротко:

— Будем ждать.

Данило молча опустился на диван. Так началось странное бдение в чужой квартире. Время текло вязко. За окнами серел вечер, потом город зажёг огни. В гостиной никто почти не разговаривал. Каждый из мужчин оставался наедине со своим несчастьем.

Назар Семёнович мысленно перебирал годы, как врач перебирает снимки пациента, пытаясь найти точку, где болезнь стала необратимой. Он вспоминал первый день дома с Мироном, маленькую ладонь, которая сжимала его палец, первые ночи без сна, первый смех после долгой госпитализации. Всё это было настоящим. И всё это теперь оказалось опутано ложью.

Степан Яковлевич сидел прямо, но сжатые кулаки на коленях выдавали напряжение. Он думал об Оксане: о её упрямстве, о смехе, о том, как она мечтала писать, ездить, видеть мир. Вместо этого — девятнадцать лет, больничная палата, ранняя смерть. Он думал о Ларисе, которая ушла, так и не узнав всей правды, и о двух внуках: один рос в доме, где горе стало мебелью; второй — в заботе, но во лжи. Какая судьба была милосерднее, он не знал.

Данило ходил по комнате, потом садился, потом снова вставал. Его разрывали гнев и странная тяга к закрытой двери. Он хотел ворваться, вытрясти из Мирона молчание, сказать ему всё, что копилось за эти часы, и одновременно хотел просто сесть рядом, как садятся с больным, и не трогать.

К полуночи Назар Семёнович поднялся. Лицо его осунулось, плечи сгорбились.

— Я больше не выдержу.

Он подошёл к двери Мирона и постучал. Сначала тихо.

— Мирон, сынок… открой. Поговори со мной. Хоть одно слово.

Ответа не было.

— Накричи на меня, если хочешь, — голос его дрогнул. — Скажи, что ненавидишь. Ударь. Только не молчи.

Снова тишина.

Назар Семёнович опустился перед дверью на колени, прижался к ней лбом.

— Я виноват. Знаю. Хочешь — я уйду. Хочешь — сам пойду в полицию. Всё признаю. Только скажи, что тебе нужно, мальчик мой…

И вдруг за дверью что-то глухо упало…