Праздничный вечер у сына оказался совсем не таким тёплым, каким казался из окна

— Я чашку на столе оставил. Одну. После чая. Не поставил сразу в раковину. Она начала кричать, сказала, что если я не уважаю чужой труд и чистоту, то ужин мне тоже не нужен.

Дед сразу набрал сына. Алексей ответил неохотно, с раздраженным вздохом.

— Пап, ну опять? Ты же знаешь подростков. Он все преувеличивает. Раздувает драму из ничего, а ты веришь. Марина просто приучает его к порядку. Что в этом плохого? Он огрызнулся, она отреагировала. Нормальная ситуация.

— Нормальная? Оставить растущего парня без ужина из-за чашки? Лёша, ты сам-то слышишь, что говоришь?

— Я слышу только то, что вы с мамой его избаловали. Устроили ему вечный курорт, а мне теперь с ним жить. Да, Марина строгая. Зато справедливая. У нас все нормально. Не лезьте, пожалуйста, в нашу семью.

Когда Григорий Савельевич пересказал этот разговор жене, Анна Петровна долго молчала, потом сказала:

— Гриша, с мальчиком там нехорошо. Очень нехорошо. Я чувствую.

— Алексей не допустит беды, — ответил он тогда. — Он же отец.

Анна Петровна посмотрела на него так, что этот взгляд потом еще много раз всплывал у него в памяти. В нем не было упрека. Только усталое знание, до которого он сам тогда не дотянулся.

Зимой дед забрал Мишу на рыбалку. На льду мальчишка будто оживал: болтал, смеялся, рассказывал про школу, спорил о приманках, строил планы на каникулы. Совсем другой ребенок. Не зажатый, не настороженный, а живой. От этого у Григория Савельевича под сердцем тянуло все сильнее.

После рыбалки они заехали в баню. В раздевалке дед заметил на плече внука большой синяк — свежий, темный, с четким краем.

— Мишка, повернись-ка. Это что такое?

Мальчик быстро натянул рубашку.

— Да ерунда. О дверной косяк ударился. Ночью встал, в темноте не вписался.

Он говорил слишком быстро и не смотрел в глаза.

— Дед, а можно я у тебя останусь? Ну хотя бы на пару дней. У тебя спокойно. И на рыбалку еще съездим.

— Да конечно можно. Что ты спрашиваешь? Это и твой дом тоже.

— Правда?

В этом коротком «правда?» было столько надежды, что у деда пересохло в горле.

Но через час позвонил Алексей. Голос у него был жесткий: Марина недовольна, Мишу надо возвращать. Мальчик услышал разговор, молча оделся и вышел к машине. Не спорил. Не просил. Видимо, уже знал: если взрослые решили, просьбы ничего не меняют.

Восемь месяцев назад Анна Петровна умерла. Дом на окраине осиротел, хотя в нем все еще жила ее память. На полках лежали вязаные салфетки. В кладовой стояли банки с вареньем, подписанные ее округлым почерком: «вишня», «смородина», «июнь», «июль». На кухне остался старенький радиоприемник, который Григорий Савельевич так и не перенастроил. На стене рядом с холодильником висела ее фотография: молодая Анна с гитарой, смеющаяся на каком-то заводском вечере.

Без нее он остался один на один со своим характером. Со вспыльчивостью, упрямством, привычкой сначала рубить, а потом думать. И впервые за сорок лет брака ему некого было попросить: «Ань, скажи, как правильно?»

Тридцать первого декабря он положил на пассажирское сиденье старенького внедорожника два подарка для Миши: зимнюю удочку с катушкой и третью книгу из серии, которую внук читал уже давно. Позвонил Алексею. Тот сбросил после нескольких гудков. Дед набрал снова. То же самое.

За окном густо валил снег. По радио предупреждали о сильной метели, но Григорий Савельевич уже выехал со двора.

На полпути он остановился на заправке. Внутри было тепло, пахло кофе и свежей выпечкой. Молодая продавщица с косой посмотрела на его покупки: удочка, завернутая в газету, книга в подарочной бумаге, шоколадки, термос.

— Вы куда в такую погоду? На дороге же почти ничего не видно.

— К семье еду. Праздник, опаздывать нельзя.

— Может, переждете?