Праздничный вечер у сына оказался совсем не таким тёплым, каким казался из окна
Там метет так, что машины уже в кюветах стоят. У нас тепло, кофе есть, телевизор работает.
Григорий Савельевич хмыкнул.
— Девушка, я в молодости в такую метель на смену на велосипеде добирался. Дорога тогда была не дорога, а одно направление. Велосипед после этого, правда, долго не прожил, зато я всегда доезжал.
Продавщица рассмеялась, потом кивнула на удочку.
— Рыбалка прямо сегодня?
— Самая важная в жизни, — серьезно ответил он. — Внука надо вытащить. Крупная рыба.
Она пробила покупки и уже без улыбки сказала:
— Тогда ловите обязательно.
Он поднял руку на прощание и вышел обратно в снег.
Машина ползла сквозь метель. Дворники не успевали смахивать снег, фары выхватывали из темноты косые белые полосы. Дорога растянулась, время расползлось. Григорий Савельевич держал руль крепко и думал о Мише. Как тот обрадуется удочке. Как они сядут за стол. Как, может быть, этот вечер хоть немного склеит то, что три года расползалось по швам.
В голове звучал голос Анны Петровны: «Семья — это не стены. Это люди, которым не все равно».
Дом Марины появился из снежной мглы нарядным пятном. На заборе мигали гирлянды, окна светились, за стеклом мерцала елка. Из трубы поднимался дым. В гостиной виднелись фигуры, накрытый стол, праздничная суета.
А у калитки стоял Миша.
В майке. Босиком. На утоптанном снегу.
Он обнимал себя руками и переступал с ноги на ногу, но ноги уже почти не слушались. Лицо стало серым, губы посинели. Ступни багровели, а пальцы были пугающе белыми.
Григорий Савельевич выскочил из машины, сорвал с себя теплую куртку и набросил на внука. Потом стянул с себя валенки и натянул ему на ноги.
Калитка не была заперта. А вот входная дверь оказалась закрыта изнутри. За стеклопакетами слышались музыка, голоса, звон посуды.
— Дедушка, уезжай, — прошептал Миша. — Пожалуйста. Если Марина тебя увидит, мне потом хуже будет. Она и так… Она из-за утки.
— Хуже, чем сейчас, уже некуда, — глухо сказал дед. — В машину. Быстро.
В салоне он включил печку на полную, достал из багажника одеяло, укутал Мишу и начал растирать ему ступни. Ноги были ледяные, жесткие, почти не сгибались.
— Дыши. Сиди ровно. А теперь рассказывай. С самого начала и без вранья.
Марина поручила ему следить за уткой в духовке, пока сама поехала за продуктами. Миша отвлекся на телефон. Верхняя корочка стала темнее, чем Марина хотела. Утка не сгорела, не испортилась — просто подрумянилась сильнее.
Когда Марина вернулась и открыла духовку, начался крик. Она называла его бестолковым, говорила, что он специально все испортил, что теперь перед гостями стыдно. Алиса убежала к себе. Потом Марина забрала у Миши телефон, ключи и велела выйти за калитку. Стоять там, пока он не поймет, что натворил.
— А отец? — спросил Григорий Савельевич, и собственный голос показался ему чужим. — Где был отец?
