Праздничный вечер у сына оказался совсем не таким тёплым, каким казался из окна

— Значит, так. Или ты сейчас извиняешься перед Мишей. Громко, ясно, чтобы даже за стеной услышали. Или я звоню в полицию и в службу по делам детей. И тогда уже вы оба будете объяснять, почему шестнадцатилетний парень почти час стоял на морозе без обуви.

У Марины едва заметно дернулись губы. Только на секунду, но дед заметил.

— Миша, хватит смотреть на этот спектакль. Собирай вещи. Веди меня в свою комнату.

Комната Миши была в конце коридора на втором этаже. Узкая кровать. Маленький шкаф. Окно на холодную сторону. Батарея едва теплая. Стены голые. Через стенку — просторная комната Алисы с яркими занавесками, полками и мягким ковром.

Миша молча складывал вещи в спортивную сумку. В дверях появился Алексей.

— Пап, не надо. Мы разберемся. Я поговорю с Мариной. Все наладится.

— Ты уже три года «разбираешься», Лёша. Скоро язык сотрешь об обещания. Все, хватит.

Миша застегнул сумку и, не оборачиваясь, сказал:

— Пап, она на прошлой неделе не давала мне есть два дня. За стакан. Ты знал. И молчал.

Алексей отступил от двери.

Внизу Марина стояла в прихожей, скрестив руки.

— Если вы его уведете, я вызову полицию. Это незаконно. Вас накажут.

— Звони, — сказал дед. — Заодно расскажешь, как подросток у тебя на снегу стоял, пока вы птицу за столом доедали. Посмотрим, кого они слушать станут.

Миша остановился на пороге и посмотрел на отца. Алексей стоял в коридоре с опущенными руками.

— Пап, я тебя люблю, — сказал мальчик. — Но если бы ты любил меня, ты бы не позволил этому случиться.

Алексей не двинулся.

Обратно они ехали сквозь метель. В полночь по радио зазвучал праздничный отсчет, Миша вздрогнул, и дед быстро переключил на музыку.

Дом Григория Савельевича встретил их теплом. Анна Петровна всегда говорила, что жизнь слишком коротка, чтобы мерзнуть в собственных стенах, и дед держал это правило даже после ее смерти. Миша вошел в комнату, которая всегда ждала его, сел на кровать и провел ладонью по вязаному одеялу с бабушкиным узором.

На полке стояли фотографии. Миша маленький, с удочкой. Миша с дедом и бабушкой в огороде. Анна Петровна смеется за кухонным столом. Мальчик смотрел на них молча и гладил край одеяла.

— Путник, — крикнул дед с кухни, — живот еще не марширует от голода?

— Очень марширует.

Григорий Савельевич открыл морозилку и достал три контейнера. Подписи, сделанные рукой Анны Петровны, за годы стерлись. На одном виднелось «кур…», на другом — «гр…», третий вообще был без опознавательных знаков.

— Так, Миша, внимание. Перед нами праздничная лотерея. Вот это «кур…» может оказаться курицей, а может — какой-нибудь курагой, которую бабушка берегла со времен древних раскопок. Тут «гр…» — либо грибы, либо гречка. Третий объект засекречен. Бабушкина тайная разработка. Что вскрываем первым?

Миша, стоявший в дверях, тихо рассмеялся.

Они разморозили «кур…». Это оказалась курица. Дед начал ее приправлять с уверенным видом, но едва не перепутал соль с сахаром: банки были одинаковые, а Анна Петровна различала их по одной ей известным приметам.

Миша успел перехватить банку, лизнул палец и сморщился.

— Дед, это сахар.

— Да ладно? Точно?