Праздничный вечер у сына оказался совсем не таким тёплым, каким казался из окна

— Абсолютно. Ты хотел сделать курицу в карамели?

— Сдаюсь, — поднял руки Григорий Савельевич. — Твоя бабушка сорок лет пыталась сделать из меня хотя бы помощника повара, но природа сопротивлялась. У меня то недосол, то котлеты как уголь. Бери командование, шеф.

Миша молча забрал у него банку, отодвинул деда от плиты и принялся готовить сам. Спокойно, уверенно, без суеты. Григорий Савельевич стоял рядом и смотрел, как мальчишка, которого только что вытащил с мороза, режет, солит, перемешивает — и будто возвращает себе право быть живым.

Ужинали уже после полуночи. За тем самым кухонным столом, где Анна Петровна много лет ставила чайник и резала хлеб.

— Сколько живу, — сказал дед, глядя на Мишу, — а такого праздника еще не было. Двери ломали, от угроз отбивались, курицу сахаром чуть не посыпали. Но знаешь, по-моему, это самый правильный праздник за последние годы. Хоть что-то сделали по-человечески.

Потом они сидели у старого кирпичного камина, который Григорий Савельевич когда-то сложил сам. Огонь потрескивал, на стенах плясали рыжие тени. Миша рассказывал, что у него есть друг Данила, который учит его играть на гитаре. Что в школе у него в основном хорошие оценки. Что ему нравится программирование. Что он иногда мечтает уехать учиться, но сам не знает куда.

Дед снял со стены фотографию Анны Петровны с гитарой.

— Бабушка твоя всю жизнь хотела играть. Самоучитель где-то держала. Все говорила: «Вот выйду на отдых, сяду вечером и начну». А жизнь, Миша, она хитрая. Пока ждешь удобного момента, она проходит. Так что запомни: никакого «потом» почти не бывает. Либо берешься сейчас, либо всю жизнь ходишь без своей гитары.

Миша провел пальцем по загнутому уголку фотографии.

— Я скучаю по ней.

— Я тоже, — тихо сказал дед. — Дом без нее будто просто стены с крышей. Нам ее не хватает.

Миша заговорил снова. Уже не рывками, не от стыда, а так, как говорят с человеком, который наконец поверил. Рассказал, как Марина ставила отца перед выбором: либо все живут по ее правилам, либо они с Мишей уходят. Как Алексей раз за разом выбирал молчание. Как однажды сказал сыну: «Потерпи пару лет, закончишь школу — уедешь». Как боялся вернуться к прежней жизни, тянуть все одному, начинать сначала.

— Он боится, дед, — сказал Миша. — А я просто цена, которую он платит за ее дом.

Григорий Савельевич смотрел в огонь. Вспоминал Аннин взгляд. Тот самый, когда она сказала: «С мальчиком там нехорошо». Вспоминал синяк на плече. Вспоминал тихое «правда можно?» Вспоминал прошлый праздник: теплый чай, телевизор, салаты. И Мишу на заднем сиденье машины за забором.

— Проглядел я тебя, парень, — хрипло сказал он. — Старый пень. Надо было раньше понять. Прости деда.

Миша ничего не ответил. Только придвинулся ближе и положил голову ему на плечо.

— Так, боец, — дед накрыл его ладонью, — уныние отменяется. Программу минимум мы выполнили. Теперь займемся ремонтом жизни. Со школой разберемся. Документы заберем. Будешь жить здесь. Места хватит. И запомни: это твой дом. Чтобы здесь есть, спать и дышать, тебе ничего не надо заслуживать.

Миша уснул около часа ночи в своей комнате, свернувшись под бабушкиным одеялом. Впервые за три года он не прислушивался к шагам за дверью.

Григорий Савельевич сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел на фотографию Анны Петровны, когда в дверь постучали. Сухо, требовательно, официально.

На пороге стояли двое полицейских. За их спинами — Марина в распахнутой шубе и Алексей, втянувший голову в плечи.

— Григорий Савельевич Ковалёв? — спросил старший. — Поступило заявление о незаконном проникновении в жилище и увозе несовершеннолетнего. Можно войти?

— Заходите, — сказал дед….