«Родишь мне сына — озолочу!» — бросил бесплодный миллионер

Она остановилась спиной к нему. И он увидел, как её плечи, эти прямые, несгибаемые плечи, двинулись вниз на два сантиметра, как оседает дом, когда из-под него вынимают опору.

— Два года, — сказала она, не оборачиваясь.

Голос был ровный, страшно ровный.

— Два года и два месяца. Артём болел пневмонией. Я шесть ночей сидела над ним в инфекционке на стуле, потому что мест не было. Надежда пошла в год и один месяц. По коридору общежития, потому что в комнате девять метров ходить негде. Димочка первое слово сказал «мама», второе — «баба», а третье, знаете какое? «Папа». В книжке увидел картинку и говорит: «Папа». Из книжки взял, больше ниоткуда было.

— Наталья.

— А вы теперь пришли с бумажкой, где девяносто девять и девять.

Она обернулась. Лицо у неё было сухое, ни слезинки, и от этой сухости в коридоре стало тихо. Очередь на кушетках перестала шуршать пакетами.

— А я вам без всякой бумажки говорила: сделайте повторный тест при мне. Помните, что вы ответили? Вы ответили: «Вон».

И тогда Мирон Бондаренко, сорок шесть лет, владелец трёх клиник, двух заводов и одного банка, человек, не извинившийся ни разу за двадцать пять лет, опустился на колени, на грязный линолеум районной больницы, в лужу от растаявшего снега посреди очереди доноров, при санитарке со шваброй, замершей у стены.

— Я не прошу прощения, — сказал он снизу вверх. — Такое не прощают, я знаю. Я прошу разрешения. Разрешите мне их увидеть. Один раз. Через стекло, издалека. Как вы тогда просили. Вы просили, я разрешил через силу, сволочь такая. А вы… Вы просто разрешите. А дальше — как скажете. Скажете исчезнуть — исчезну. Всё перепишу на них и исчезну.

Очередь молчала…