Родные встретили меня вопросом, почему я жив, и этим выдали планы, о которых предпочли бы молчать

В тот же день после обеда отец осторожно вошёл в мою комнату. Он опустился рядом со мной на край кровати с таким скорбным видом, будто едва сдерживал слёзы, а затем положил на тумбочку ещё один распечатанный документ.

— Сынок, звонили врачи… Говорят, дальше тебе станет только хуже, а боли усилятся… — В его голосе звучало столько нежности и участия, что случайный слушатель наверняка прослезился бы. — Это официальная форма отказа от реанимационных мероприятий. Если измученное сердце неожиданно остановится, тебя уже не станут терзать разрядами дефибриллятора или трубками искусственной вентиляции. Ты просто тихо и без боли уснёшь.

Отец уговаривал меня добровольно подписать документ, разрешающий медикам не спасать мою жизнь. Он явно рассчитывал, что при внезапной остановке сердца этот лист помешает приехавшей бригаде немедленно начать реанимацию и заставит врачей потерять драгоценное время.

Изображая крайнюю слабость, я медленно вывел на бумаге неразборчивый росчерк, лишь отдалённо напоминавший мою настоящую подпись. Отец принял его за подлинный, облегчённо выдохнул, ласково похлопал меня по плечу и бережно убрал бумагу в деловую папку.

Вечером я проходил по коридору и услышал, как отец разговаривает по телефону заискивающим, очень тихим голосом. Он назначал решающую встречу: «Да, договорённость остаётся в силе. Завтра. Подъезжайте ровно в четырнадцать тридцать. Всё уладим, головой отвечаю».

Желудок у меня снова болезненно сжался. Отец вызвал опасных кредиторов на то самое время, когда в доме должны были одновременно работать специалист по паллиативной помощи и инспектор по социальным выплатам. Люди из преступной среды собирались переступить наш порог ровно тогда, когда полиция намеревалась начать большую, тщательно подготовленную операцию…