Родные встретили меня вопросом, почему я жив, и этим выдали планы, о которых предпочли бы молчать
В воскресенье я открыл глаза ещё до рассвета. Уже в девять утра я находился в солидном кабинете частного нотариуса в центре города. Там я отозвал все выданные родителям доверенности и оформил письменную отмену прежних медицинских и финансовых согласий. Пожилая, крайне дотошная нотариус в строгих очках тщательно оценила моё психическое состояние, заверила каждую подпись и передала мне удостоверенные документы. С этой минуты родственники лишились любых юридических прав как на меня, так и на моё имущество.
Вернувшись примерно к полудню, я увидел, что все лихорадочно готовятся. Мать до блеска натирала мебель в гостиной, отец облачился в чистую отутюженную рубашку, Марина перед зеркалом нарочно тёрла веки, добиваясь красноты и заплаканного вида. Даже Владислав впервые за всё время нашего знакомства надел одежду, отдалённо напоминавшую классический костюм. Все они готовились разыграть перед социальной работницей главный спектакль своей жизни.
Я остался один в гостиной, и мой взгляд случайно задержался на нижней полке, где пылились старые семейные альбомы. Я наугад раскрыл один. Вот мне семь лет, и мы весело отмечаем мой день рождения с тортом. Вот мы отдыхаем у моря: ещё молодой отец учит меня плавать, а маленькая Марина со звонким смехом засыпает мои ноги нагретым песком. Улыбки на пожелтевших снимках казались по-настоящему искренними, совершенно неподдельными.
Я долго всматривался в родные лица, постепенно понимая, что скорблю о семье, которой, возможно, в действительности никогда не существовало. Добрые и близкие мне люди, оставшиеся на фотографиях, умерли задолго до моего возвращения с войны. Их без остатка пожрала жадность. С тяжестью в груди я молча закрыл альбом, окончательно и навсегда приняв эту утрату.
В половине первого кто-то едва слышно постучал в заднюю дверь дома. Я открыл её и быстро пропустил внутрь майора Коваленко. Обычная гражданская куртка делала его похожим на ничем не примечательного случайного гостя. Не издав ни звука, мы прошли в мою комнату. Следователь вынул из кармана маленькое устройство и точным, профессиональным движением закрепил микрофон под моей рубашкой, надёжно спрятав от чужих глаз все провода.
— Если всё выйдет из-под контроля, произнеси слово «больница». Это сигнал тревоги, после которого мы ворвёмся немедленно, — тихо, но предельно серьёзно объяснил он. — Мои люди уже ждут в неприметном фургоне на соседней улице. Всё будет хорошо, Богдан. Мы их возьмём.
Он по-дружески крепко сжал моё плечо, затем так же незаметно вышел через задний двор и скрылся среди деревьев.
Ровно в четырнадцать часов по дому разнёсся мелодичный дверной звонок. За порогом ждала Оксана, социальная работница из клиники паллиативной помощи. Это была приятная женщина лет пятидесяти, и её лицо освещала удивительно тёплая, открытая и сочувственная улыбка.
Словно кто-то щёлкнул переключателем, мои родные мгновенно превратились в образцовую любящую семью. Мать тут же предложила гостье травяной чай, а отец с исполненным достоинства и печали видом пригласил её в гостиную. Оксана устроилась на самом краешке дивана, раскрыла рабочий блокнот и мягко стала расспрашивать меня о самочувствии и помощи, необходимой каждый день.
Они лгали с таким вдохновением и почти виртуозным мастерством, что от разыгранного представления мне становилось физически не по себе. Мать со слезами уверяла, будто по ночам совсем не смыкает глаз, постоянно измеряя мне давление. Марина дрожащим, надломленным голосом говорила, что хочет наполнить мои последние дни на земле безграничной любовью. Отец ударял себя в грудь и клялся отдать все деньги до последней монеты, лишь бы облегчить мои страдания. Растроганная Оксана кивала, безостановочно делала пометки и явно восхищалась их семейной сплочённостью и показным самопожертвованием.
Но в четырнадцать пятнадцать дверной звонок прозвучал вновь…
