Родственники просили пожалеть виновного, пока не поняли, чем обернётся их молчание
Небольшая пауза.
Пока ничего не отвечаю. Сбрасываю. Правильно.
Он посмотрел на меня. Долго, как будто что-то проверяя. Ты не собираешься забирать? Нет.
Я тоже. Это была секунда. Маленькая, невыразительная снаружи, но внутри, как будто что-то встало на место, что долго стояло криво.
На четвертый день пришла Наталья. Не к нам в больницу. Мы ее туда не пускали, и она это знала.
Она приехала к нам домой. Я узнала об этом от соседки, которая написала в мессенджере. Ира, тут какая-то женщина звонит в твою дверь уже 20 минут.
Я попросила Дмитрия съездить. Он съездил. Я осталась с Артемом.
Он рассказал мне потом, что было на лестнице. Наталья стояла у двери, глаза красные, говорила быстро. «Дима, ты понимаешь, что ты делаешь? Это мой сын.
Он мой единственный. Он без отца вырос. Я одна.
Ты же знаешь. Я всю жизнь одна. И теперь ты хочешь, чтобы его посадили? За что? За то, что мальчишки поссорились?» Дмитрий слушал.
Потом сказал тихо, без крика, что было, по его словам, единственным способом остаться в разговоре. «Наташ, ты видела, что он сделал с моим сыном? Они поспорили. Гриша не хотел его так.
Он не соображал, что делает. Он сам говорит». «Именно.
Он не соображал, что делает. Потому что под наркотиками. И это не первый раз.
Ни то, ни другое». Наталья замолчала на секунду. Потом снова.
«Но он же без отца. Это не оправдание. Ни одно из тех, что ты скажешь мне сегодня, не будет оправданием.
Наташ, пожалуйста, уходи». Она ушла. Дмитрий написал мне об этом коротко.
Наташа приходила, поговорили, уехала. Я прочитала и убрала телефон. На пятый день Артема выписали с наблюдением у невролога, с рекомендациями, с листом временных ограничений, без нагрузок, без экрана больше часа, спать достаточно, при любом ухудшении немедленно к врачу.
Мы привезли его домой. Он зашел в свою комнату, лег на кровать, уставился в потолок. Потом позвал.
«Мам». Я зашла. «Дай мне ноутбук.
Я хочу что-то написать». Я дала. Не спросила, что.
Он написал, я узнала позже, длинный документ, хронологию всего, что помню, сам, по своей инициативе. Потом попросил меня прочитать и сказать, правильно ли он все записал. Мы сидели вдвоем и редактировали его показания, как будто правили школьное сочинение.
Он добавлял детали, я уточняла даты, он говорил, «Нет, подожди, это было раньше, до поездки на загородный участок. Я помню, потому что тогда еще был Новый год». И я поправляла.
Это был странный разговор, очень деловой снаружи, очень тяжелый внутри. Когда закончили, он закрыл ноутбук, помолчал. Потом.
«Мам, ты думаешь, дед Гриша не сядет? Он не родной дед». «Я знаю, я про другое. Ты думаешь, ему дадут срок?» Я честно сказала:
«Я не знаю точно, это решает суд, но то, что он сделал, это уголовная статья. И наркотики тоже». Артем кивнул.
Потом сказал совсем тихо, почти себе. «Хорошо бы, чтобы это точно больше не повторилось». Через несколько дней после выписки Артема свекровь приехала сама.
Мы были дома втроем. Воскресенье, тихо. Артем спал после обеда.
Раздался звонок в дверь. Дмитрий посмотрел в глазок, обернулся ко мне. «Мама».
Я кивнула. Он вышел на площадку, дверь закрыл за собой. Я осталась в прихожей, слышала через дверь.
Не все, только части. Голос свекрови сначала требовательный, потом плачущий, потом снова требовательный. Слов не разобрать.
Голос Дмитрия ровный, низкий, без крика. Иногда долгое молчание с той стороны. Через 12 минут дверь открылась.
Он вошел, закрыл дверь. Прошел на кухню, сел. Я встала напротив, не садясь.
Он помолчал долго. Потом сказал. «Я сказал маме, что пока они не признают, что произошло на самом деле, у нас нет семьи, ни звонков, ни встреч, ничего».
Я смотрела на него. Она говорит, что я выбираю тебя против родной крови. «А ты?» Он поднял глаза.
«Я выбираю своего сына». Пауза. Я давно должен был это сказать, намного раньше.
Я не сказал. И вот что вышло. Он не плакал, не ждал, что я его утешу, просто сидел и смотрел на стол.
Человек, который признает ошибку полностью, без оговорок, без «но», без «зато раньше». Это труднее, чем кажется. Я знала…
