Муж решил перевезти мать в квартиру жены, пока одно сообщение не разрушило его планы.

Весенний дождь мелко стучал по металлическому козырьку подъезда, будто кто-то рассыпал по нему горсть холодной крупы. Марта Вороненко стояла у двери, прижимая к груди два пакета с продуктами, и пыталась одной рукой выудить из сумки ключи. День выдался тяжёлым: совещания, чужие голоса, бумаги, дорога домой в переполненном транспорте. Ей хотелось только одного — снять промокшие туфли, поставить чайник и хотя бы полчаса посидеть в тишине.

Телефон завибрировал именно в тот момент, когда пальцы наконец коснулись связки ключей. Марта даже не посмотрела на экран. Она уже знала, кто звонит.

— Марточка, — раздалось в трубке протяжное, надломленное, до боли знакомое. — Мне совсем худо. Сердце так бьётся, будто сейчас выскочит. Давление, наверное, ужасное. Ты могла бы заехать ко мне, деточка?

Галина Мироновна Левчук, мать её мужа, умела произносить слово «деточка» так, что оно звучало не ласково, а как тонкая игла под ноготь. За три года брака Марта научилась распознавать оттенки этого голоса: обиженный, жалобный, обвиняющий, торжествующий. Сегодня в нём смешалось всё сразу.

— Галина Мироновна, я только вернулась с работы, — Марта старалась говорить ровно. — Даже домой ещё не вошла.

— Ну конечно, — свекровь вздохнула так, будто прощалась с жизнью. — Разве я имею право просить о помощи? Работа важнее, чем мать твоего мужа. Ничего, я понимаю. Если мне станет совсем плохо, значит, так тому и быть.

Марта закрыла глаза. Это был третий звонок за день. Утром у Галины Мироновны «отнималась левая рука», в обед «пошёл жар к голове», теперь сердце грозило остановиться в любую минуту.

— Я позвоню Роману, — сказала Марта. — Пусть он к вам заедет.

— Ромочка на работе, у него серьёзные дела, — почти строго возразила свекровь. — Я не стану мешать сыну строить карьеру. А ты всё равно уже свободна, правда?

Вопрос повис между ними, липкий и неприятный. Марта посмотрела на мокрые ступени, на собственные уставшие руки, на пакеты, в которых лежали овощи для ужина. Её квартира была в двух шагах, тепло было совсем рядом. Но спорить с Галиной Мироновной означало потом весь вечер слушать от Романа, как маме одиноко, как она ранима, как после смерти мужа ей трудно.

Через сорок минут Марта стояла у двери свекрови. Галина Мироновна открыла почти сразу. На ней был шёлковый халат тёмного оттенка, волосы аккуратно уложены, на губах — свежая помада. Для женщины, которая десять минут назад собиралась умирать, выглядела она удивительно бодро.

— Входи, моя хорошая, — пропела она, отступая в сторону. — Я лежала, лежала и думала: вот если бы кто-то родной рядом был… О, ты с продуктами? Как удачно. Я сегодня почти ничего не ела, но, может, твой супчик смогла бы проглотить.

Марта молча прошла на кухню. За три года она уже знала, что отказы здесь не принимались. Галина Мироновна могла часами говорить о слабости, но стоило появиться невестке, как тут же находилась кастрюля, которую надо было помыть, полка, которую следовало протереть, или «маленький супчик», без которого больная женщина якобы не доживёт до утра.

— У меня сердце колотится, — донеслось из гостиной. — Прямо неровно, с перебоями. Подойди, потрогай.

Марта достала из шкафчика тонометр.

— Давайте лучше давление измерим. Потом я поставлю суп.

— Какая ты заботливая, — Галина Мироновна протянула руку, но в её улыбке не было благодарности. — Не то что Оленка. Первая жена Ромочки. Та бы и стакана воды не подала.

Марта сдержала вздох. Про таинственную Оленку она слышала десятки раз, хотя Роман уверял, что никакой Оленки в его жизни не было. До Марты он был женат на женщине по имени Катерина, развёлся спокойно и давно, а мать почему-то упрямо называла бывшую невестку чужим именем.

— Давление нормальное, — сказала Марта, глядя на экран прибора. — Сто двадцать восемь на восемьдесят три.

— Не может быть, — почти обиделась Галина Мироновна. — Я чувствую, что там все двести.

— Значит, таблетки подействовали.

— Конечно, я же выпила всё, что нужно. От сердца, от нервов, от давления. Я теперь запасаюсь заранее. Никогда не угадаешь, что пригодится.

Эта фраза прозвучала странно. Марта подняла взгляд, но свекровь уже отвела глаза и принялась поправлять складки халата.

На кухне Марта быстро нарезала морковь и картофель. Нож двигался по доске сухо, ритмично, и в этом стуке было больше раздражения, чем в её молчании. Галина Мироновна вскоре появилась в дверях.

— А ты помнишь, что у Ромочки с детства непереносимость томатов?

— Этот суп для вас, — ответила Марта. — И у Романа не аллергия, а реакция на томатную пасту. Свежие помидоры он ест спокойно.

— Вот как, — свекровь поджала губы. — Значит, ты теперь лучше матери знаешь моего сына?

Марта опустила нож. Ей хотелось сказать многое: что Роман давно взрослый мужчина, что он не вещь, за которую надо бороться, что болезни Галины Мироновны появляются только тогда, когда сын собирается провести вечер с женой. Но вместо этого она произнесла:

— Я сделаю вам чай с мёдом. Полежите немного, а я закончу.

Свекровь ушла, однако тишина продержалась всего пять минут.

— Марточка, — снова позвала она из гостиной. — Дышать тяжело. Посиди со мной, мне страшно.

Марта вытерла руки полотенцем и вошла в комнату. Галина Мироновна лежала на диване, трагично приложив ладонь к груди. Когда Марта предложила вызвать врача, та оживилась мгновенно.

— Не надо. Они опять скажут, что я нервная. Просто побудь рядом.

Марта села на край дивана. Свекровь тут же ухватила её за руку. В этот момент телефон Марты подал короткий сигнал. Роман писал, что освободился и скоро приедет.

— Это Ромочка? — Галина Мироновна приподнялась. — Сыночек едет? Как хорошо. Я так по нему скучаю.

Когда Роман появился, свекровь сразу преобразилась. Слабость стала трогательнее, голос мягче, взгляд влажнее. Она жаловалась сыну на сердце, одиночество, пустую квартиру и на то, что Марта, бедная девочка, выглядит уставшей.

— Может, она домой поедет, а ты со мной посидишь? — осторожно предложила Галина Мироновна. — Мне бы спокойнее было, если бы ты остался.

На кухне Роман виновато обнял Марту за плечи.

— Она опять говорила про переезд, — тихо признался он. — Мол, у неё три комнаты, а мы теснимся.

— Мы не теснимся, — Марта посмотрела на него. — У нас нормальная двухкомнатная квартира.

— Я знаю. Просто сказал, что подумаем.

— Ты всегда так говоришь.

Роман устало потер переносицу.

— Она моя мать, Марта. Я не могу её резко обрывать.

Марта не ответила. Она слишком хорошо знала: любое «подумаем» в устах Романа для Галины Мироновны означало надежду, которую та потом превращала в давление.

Вечером, когда они уже вышли на улицу, телефон Романа зазвонил. На экране светилось «Мама».

— Сынок, — голос из динамика дрожал. — Я забыла сказать: у меня самые нужные таблетки закончились. Те, без которых я ночью могу не проснуться.

— Мам, ты же говорила, что сегодня пила лекарства.

— Другие, Ромочка. Эти самые важные. Если сердце остановится во сне, ты потом себе не простишь.

Марта смотрела на мокрый асфальт. Она уже знала, чем всё закончится.

— Я заеду в аптеку и привезу, — сдался Роман. — Марта, ты поезжай домой, ладно? Я быстро.

Она кивнула. Слово «быстро» давно потеряло смысл, когда речь шла о Галине Мироновне…