Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное

Метель пришла к вечеру, как приходит хищник, сначала тихо, вкрадчиво, пробуя воздух, а потом разом, всей белой стаей. Галина Петровна возвращалась с дальнего распадка, где под старым выворотнем брала последний в этом году корень, и уже издалека поняла, что заплутать здесь ничего не стоит. Снег шел не сверху, а отовсюду, будто само небо село на землю и водило по ней ладонями.

Тропу занесло за считанные минуты, и знахарка шла на память, на то знание, которое живет не в голове, а в ногах, когда каждый бугор, каждый пенек за долгие годы становится роднее собственной ладони. У излучины замерзшей речки, там, где летом стоял серый от времени мосток, а зимой ветром наметало высокий сугроб, она и наткнулась на этот бугор. Сначала подумала: валежина, снегом припорошенная коряга.

Обошла бы стороной, если б собака не потянула. Старая Зорька, глухая уже на одно ухо, вдруг встала, как вкопанная, задрала морду и завыла. Не залаяла на зверя, а именно завыла, низко, тоскливо, как воют на покойника.

Галина Петровна остановилась. Сердце, привыкшее за 70 с лишним лет ко всякому, йокнуло знакомой недоброй тяжестью. Она разгребла варежкой рыхлый снег там, куда указывала собака, и пальцы ее нащупали не дерево.

Ткань. Мокрую, ледяную, дешевую ткань городской куртки, набитую снегом до каменной твердости. — Свят, свят! — прошептала она и принялась разгребать быстрее, отбрасывая пласты обеими руками.

Из-под снега показалось лицо. Молодое, женское, синеватое, с заиндевевшими ресницами. Женщина лежала на боку, подтянув колени к животу, как ребенок в люльке, и снег уже заровнял ее, готовясь укрыть навсегда.

Знахарка сорвала варежку, прижала два пальца к шее под тяжелой прядью смерзшихся волос. Долго держала, не дыша сама. И вот там, под самой кожей, едва различимо, будто последняя капля с сосульки, толкнулась жилка.

Раз. И еще раз, спустя целую вечность. — Живая! — выдохнула Галина Петровна, и пар ее дыхания тут же унесло вьюгой.

— Живая, милая, только не уходи мне тут, слышишь? Не смей! — Она попыталась приподнять незнакомку, и только тогда заметила, что та что-то держит. Правая рука женщины была прижата к груди и стиснута в кулак так, что не разжать. Смерзшиеся пальцы держали намертво, будто в них уместилась вся оставшаяся в теле сила.

Знахарка не стала отнимать силой, грех отнимать у того, кто на пороге. Она обхватила окоченевшее тело, взвалила на себя и, охнув от тяжести, побрела к черной точке своей избы, что едва угадывалось сквозь белую круговерть. Вызвать помощь в такую метель было невозможно: связь оборвалась, дорогу к району замело. Только у самого порога, уже в сенях, при свете керосиновой лампы, которую она держала на случай обрыва проводов, Галина Петровна сумела разжать этот кулак…