Сестра когда-то увела моего жениха, но на похоронах матери ей пришлось узнать правду о моей новой жизни

Даниил мгновенно вызвал помощь. Отца увели в боковую комнату, службу отложили. Среди гостей нашёлся врач. Он сказал, что, скорее всего, это реакция на стресс, не сердечный приступ, но нужно следить.

Дарина прибежала почти сразу.

— Что с ним? Надо вызывать скорую? Он в сознании?

В её голосе было настоящее беспокойство. Я впервые за долгое время услышала не соперницу, а дочь.

— Стабилен. Просто перегрузка.

Мы сидели рядом почти двадцать минут и молчали. Не как враги. Как две дочери, которые боятся потерять ещё и отца.

Отец настоял, чтобы церемонию продолжили. Служба была красивой и невыносимой. Я говорила о маминой доброте, о её умении слушать, о доме, который держался на её терпении. Потом поднялась Дарина. Она произнесла несколько фраз и вдруг расплакалась так, что не смогла продолжить. Я подошла и положила руку ей на спину.

— Не торопись. Всё нормально.

Она собрала себя по частям и рассказала о нашем детстве: о записках в школьных завтраках, о печенье двух видов, чтобы никто не чувствовал себя обделённым, о маминой привычке гладить нас по волосам, даже когда мы уже считали себя взрослыми. Люди плакали и улыбались одновременно.

На кладбище моросил дождь. Артём стоял в стороне и поглядывал на часы. Дарина была возле отца, тихая, сосредоточенная, без прежней показной уверенности. На поминках в родительском доме собрались родственники и знакомые. Артём пил больше, чем следовало, и заметно нервничал, особенно когда деловые гости говорили с Даниилом о проектах. Краем уха я услышала упоминания о проблемах в бизнесе Артёма. Похоже, Дариныны рассказы о блестящей жизни были только фасадом.

Я держалась так, как хотела бы мама: спокойно, достойно, без сцен. Ради отца. Ради памяти женщины, которая всю жизнь пыталась нас соединить. В какой-то момент я поймала взгляд Дарины с другого конца комнаты. В нём уже не было вызова. Только усталость и что-то похожее на просьбу.

На следующий день Даниилу пришлось вернуться в новый город: важное заседание совета директоров нельзя было перенести. Он собирал вещи и всё время поглядывал на меня.

— Ты уверена, что справишься?

— Папе нужно помочь разобрать мамины вещи. Я останусь на пару дней. Со мной всё будет хорошо.

Проводив его, я вернулась в родительский дом. Отец сидел в мамином саду с альбомом на коленях.

— Она всё подписывала, — сказал он, показывая аккуратные строки под фотографиями. — Говорила, что когда-нибудь нам будет важно помнить, кто есть кто.

Днём я начала разбирать её шкаф. Каждое платье открывало дверь в воспоминание: синее — мой выпускной, цветочное — воскресные обеды, серое — моя первая помолвка. Я говорила с ней вслух, рассказывала о Данииле, о доме, о том, как мне всё ещё больно. В прикроватной тумбочке нашла дневник в мягкой кожаной обложке. Записи за много лет. Много страниц о нас с Дариной, о маминой надежде, что мы когда-нибудь перестанем быть чужими.

Последняя запись была сделана за две недели до смерти. Мама писала, что её самое большое сожаление — уйти, не успев помирить дочерей. Что она всю жизнь умела чинить порванное, но с нами не справилась. Что молится, чтобы мы однажды нашли дорогу друг к другу.

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я вытерла лицо и выглянула в окно. На крыльце стояла Дарина. Одна. Без Артёма. Отец ушёл к брату на ужин, и в доме, где мы выросли, остались только мы.

— Привет, — сказала она, когда я открыла. — Можно войти?