След, который искали годами: неожиданная правда о старых часах, вернувшая отцу смысл жизни

Мальчик кивнул. Губы у него дрожали.

— Буря. Все кричат. Я держусь, но руки мокрые. Потом волна. Я падаю. Очень холодно. Темно. Я не могу дышать. И вдруг кто-то хватает меня. Женская рука. Я думаю, что это мама. А потом вижу Тётю Солнце. Она улыбается. Но не так, как обычно. Странно. И говорит: «Теперь ты мой».

Виктор почувствовал, как по спине прошел ледяной холод.

Он заставил себя не показывать злость. Сейчас перед ним был не рассказ о преступлении, а ребенок, который заново тонул во сне.

— Это был кошмар, — сказал он. — Ты здесь. В своей комнате. Я рядом.

— Она не была плохой, — вдруг быстро сказал Артём, будто защищаясь. — Не всегда.

— Я знаю.

— Ты думаешь, она чудовище.

Виктор молчал слишком долго, и мальчик понял ответ без слов.

— Она заботилась обо мне, — продолжил Артём. — Когда я болел, она не спала. Когда мне снилась вода, она держала меня за руку. Она пела. Она… она не била меня. Не кричала почти.

Виктору хотелось сказать: забота не отменяет кражу. Спасение не дает права отнять ребенка у семьи. Но он выбрал другие слова.

— Человек может сделать что-то доброе и что-то ужасное. Одно не стирает другое.

Артём смотрел на него долго.

— Я скучаю по ней. И мне за это стыдно.

— Не надо стыдиться.

— Но она меня украла.

— Да.

— И врала.

— Да.

— А я всё равно скучаю.

Виктор осторожно положил ладонь на край одеяла, не касаясь сына без разрешения.

— Ты прожил с ней три года. Для ребенка это очень долго. Она была рядом, когда тебе было страшно. Твой мозг и сердце не могут просто взять и вычеркнуть ее за один день. Ты можешь скучать. Можешь злиться. Можешь любить ее и ненавидеть одновременно. Это не делает тебя плохим.

Артём опустил голову.

— А тебя это не злит?

— Злит.

Мальчик напрягся.

— Но не на тебя, — сразу добавил Виктор. — На то, что случилось. На то, что она отняла у нас время. На то, что ты теперь должен разбираться с болью, которой у тебя не должно было быть.

— А если бы она не прыгнула за мной? Я бы умер?

Этот вопрос повис между ними так тяжело, что Виктор не сразу смог вдохнуть.

Он не хотел лгать. Но правды тоже не было.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Может быть, тебя спас бы кто-то другой. Может быть, я бы успел. Может быть, нет. Этого уже никто не узнает.

— Значит, она спасла мне жизнь.

— Да.

— И украла ее.

Виктор закрыл глаза на секунду.

— Да.

Артём лег обратно, повернулся на бок, но не закрыл глаза.

— Всё слишком запутано.

— Мы будем распутывать вместе.

— Ты останешься?

— Конечно.

Виктор сидел рядом, пока дыхание сына снова не выровнялось. Потом еще долго не уходил. Он смотрел на Артёма — на худое лицо, темные крашеные волосы, которые еще не успели отрасти, на пальцы, сжимающие плюшевого пса. Ребенок был дома, но дорога к нему самому только начиналась.

Утром Виктор понял, что одной любви мало. Ему хотелось верить, что дом, родные вещи и его присутствие смогут залечить всё. Но ночной кошмар показал: рана глубже. Артём нуждался в помощи человека, который умеет работать с такими травмами.

Он позвонил специалисту, которого когда-то рекомендовали знакомые, — детскому психологу, занимавшемуся тяжелыми переживаниями, потерями и возвращением детей после длительного стресса. Виктор ненавидел само слово «специалист», потому что за последние три года встречал слишком много людей, которые говорили правильные фразы и ничем не помогали. Но сейчас речь шла не о нем.

Прием назначили на тот же день.

Артём, когда услышал, насторожился.

— Зачем?

— Чтобы тебе было легче.

— Ты думаешь, я ненормальный?

— Нет. Я думаю, что с тобой случилось слишком много. И одному это нести тяжело.

— А тебе кто помогал?

Вопрос застал Виктора врасплох.

— Никто, — честно ответил он.

— И помогло?

Виктор едва заметно улыбнулся.

— Нет.

Артём подумал и кивнул.

— Тогда поедем.

Кабинет психолога находился в спокойном районе, в небольшом светлом здании без больничного запаха и холодных коридоров. На стенах висели рисунки, на полках стояли книги и мягкие игрушки. Женщина, которая встретила их, была лет пятидесяти, с сединой в волосах и внимательными глазами. Ее звали Лидия Антоновна.

Она не стала сразу задавать тяжелых вопросов. Не бросилась сочувствовать, не произнесла ни одной фразы вроде «бедный мальчик», от которых Артём наверняка закрылся бы. Она просто предложила ему выбрать место, где сесть.

Артём выбрал кресло в углу, подальше от двери и окна.

Лидия Антоновна заметила это, но никак не прокомментировала.

— Здесь можно молчать, если не хочется говорить, — сказала она. — Можно рисовать. Можно отвечать коротко. Можно задавать вопросы мне. Это не экзамен.

Артём смотрел на нее исподлобья.

— Папа будет здесь?

— Как ты захочешь.

Он повернулся к Виктору.

— Посиди пока.

Виктор сел у стены.

Сначала разговор шел о простом. Какие книги Артём помнит. Что любит есть. Нравится ли ему рисовать. Какие цвета он выбирает чаще. Мальчик отвечал односложно, но постепенно напряжение в его плечах стало меньше.

— Ты знаешь, почему папа привез тебя ко мне? — спросила Лидия Антоновна спустя некоторое время.

Артём пожал плечами.

— Потому что я кричу ночью.

— Это одна причина. А еще?

— Потому что я путаюсь.

— В чем?

Он долго молчал. Потом сказал:

— В себе.

Лидия Антоновна не перебила.

— Как будто есть два меня, — продолжил Артём. — Один жил здесь. С папой. В большом доме. У него были игрушки, комната, Тузик. А другой жил с Тётей Солнце. В разных местах. Он прятался, болел, боялся, но она была рядом. И эти два меня… они не складываются. Если один настоящий, значит, другой как будто нет. А я помню обоих.

Виктор отвернулся к окну. Слова сына били сильнее любого обвинения.

Психолог кивнула.

— То, что ты описываешь, бывает у людей, которым пришлось пережить слишком резкий разрыв жизни. Твой мозг пытался защитить тебя. Он разделил воспоминания на части, потому что целиком они были слишком тяжелыми.

— Значит, я не схожу с ума?