Слепой и истощённый слонёнок считался обречённым, пока рядом с ним не оказался спасённый пёс

— Потому что любая публичность — это проверка. Проверка — это бумаги. Бумаги — это вопросы, на которые у нас сейчас половина ответов в процессе. У тебя слоненок без нормального происхождения, пес без документов, помещение не рассчитано на такой карантин. Ты хочешь, чтобы завтра нам запретили принимать животных?

Мария знала: Елена не была жестокой. Она умела выбивать гранты, договариваться с поставщиками, ночами сидела над сметами. Но за последние месяцы стала другой — резкой, подозрительной, будто каждый человек в центре был не помощником, а потенциальной угрозой.

— Он ел? — спросила Елена, кивнув на журнал.

Литвин потер переносицу.

— Двести миллилитров смеси сам. Немного. Но сам.

В комнате повисла тишина.

Мария почувствовала, как у нее сжалось горло. Двести миллилитров — ничто для слоненка. Капля. Но до этого он не брал сам вообще ничего.

— После контакта с собакой? — уточнила Елена.

— Через сорок минут.

— Это не доказательство связи.

— Конечно нет, — сухо сказал Литвин. — Просто совпадение. Как и снижение пульса. И то, что он уснул без дополнительного успокоительного.

Елена поджала губы.

— Сегодня пес в изоляторе. Слоненок — по протоколу. Никаких экспериментов без моего согласия.

Мария вышла из смотровой первой. В коридоре пахло хлоркой и дешевым растворимым кофе. Она шла быстро, почти сердито, но у двери в хозяйственный блок остановилась. Через маленькое окно было видно, как Рыжий лежит на подстилке. Не спит. Смотрит в сторону корпуса, где находился слоненок, и время от времени вздрагивает, будто слышит зов.

— Маш, — позвал Литвин за спиной.

Она обернулась.

— Не лезь на рожон, — сказал он.

— А ты?

Он устало усмехнулся.

— Я уже там живу.

В тот день слоненок снова отказался от смеси. Его назвали Тимошей — не официально, просто кто-то из младших волонтеров сказал: «Ну какой же он без имени», и имя прилипло. Тимоша лежал, отвернув голову к стене, хобот безвольно свисал с края подстилки. Когда Мария пыталась поднести бутылку, он не сопротивлялся, но и не глотал. Смесь стекала по складкам возле рта, капала на солому. Через два часа температура поднялась.

Литвин молчал. Только чаще обычного менял перчатки и все время поправлял очки, хотя они сидели ровно.

К вечеру Елена уехала на встречу с попечителями. Павел принес в кормовую ведро теплой воды и, понизив голос, сказал:

— Рыжий опять воет.

Мария стояла у раковины, отмывая засохшую смесь с рук. Кожа на пальцах потрескалась от антисептика. Она не сразу подняла голову.

— Давно?

— С обеда. Я к нему заходил, он вроде успокаивается, а как дверь закрою — опять. Не на еду, не на боль. Именно зовет.

В дверях появился Литвин. Он слышал. Мария поняла это по его лицу.

— Камеры наружные работают? — спросил он Павла.

— Работают.

— В журнале отметишь, что по медицинским показаниям была проведена контролируемая поведенческая стимуляция.

Павел моргнул.

— Это что значит?