Спасая свою жизнь, она крикнула «ДЯДЯ ВАНЬ» первому встречному

Галина сидела, не шевелясь. Ей казалось, будто пол под ней тихо поехал в сторону.

Она пришла за подтверждением подозрения, но до последней секунды надеялась услышать другое. Теперь оправдание, которым она закрывалась восемнадцать лет, рассыпалось. Документы не просто ошиблись — их сознательно переделали, а она своим авторитетом помогла превратить подлог в приговор.

— Я сама печатала тебе бумаги, — заговорила Ирина, глядя в стол. — Все: накладные, ведомости. Мне их приносили уже заполненными от руки, я только перепечатывала набело. И я видела, Галя, я же не дура была. Даты не сходились, партии не сходились. Одну и ту же накладную мне дважды давали переделывать: сначала с одними цифрами, потом с другими.

Она стиснула пальцы вокруг чашки.

— Я все видела и молчала. Мне велели молчать, а я боялась.

— Кто велел?

Ирина подняла на нее мокрые глаза и снова опустила.

— Человек из управления, из снабжения. Молодой тогда совсем, чуть постарше Кати, но гладкий, обходительный, все улыбался. Он проверку вел и цех курировал. Снабжение, сбыт — все через него шло. Это он придумал, на кого свалить. Ему нужно было чисто закрыть недостачу и самому остаться в стороне. А кого не жалко? Вольнонаемную девчонку. Ни родни, ни защиты. Своя не пожалеет, чужой не заступится.

— Как его фамилия? — спросила Галина, и собственный голос показался ей чужим.

Ирина вжала голову в плечи — точь-в-точь как Катя когда-то. Как Макс теперь.

— Не могу, Галя. Не проси. Он высоко ушел: сперва в снабжении, потом в торговле. И сейчас большой человек, руки длинные. Восемнадцать лет прошло, а я до сих пор по ночам смотрю в окно — не стоит ли машина. Я тебе одно скажу: не трогай его. Ради Бога. Он Катю не пожалел, соплячку с ребенком. А тебя, старуху, и подавно.

Галина не стала настаивать. Фамилия ей уже не требовалась.

Все приметы сошлись: снабжение, торговля, спокойная обходительность и страх, который оставался у Ирины спустя столько лет. Имя, услышанное на рынке, перестало быть случайностью. Галина поняла, что человек из черного седана и молодой проверяющий из прошлого — один и тот же человек.

— А сын? — глухо спросила Галина. — Катин сын. Ты знаешь, что с ним стало?

— В детский дом отдали. В наш, местный, — кивнула Ирина. — Я потихоньку узнавала, для себя, для совести. Мальчика Максимом назвали, фамилию дали другую, детдомовскую. Катину фамилию сочли опороченной. Он, наверное, и не знает о матери ничего. Кто ему расскажет?

Она вдруг схватила Галину за руку сухими цепкими пальцами.

— Галя, ты вот пришла, спросила о Кате. А сама помнишь, что тогда написала? Твоя докладная лежала на первом листе дела. С нее все и завертелось. Начальник отряда подтвердил — значит, правда. Тебе поверили. Ты же честная была, тебя все знали.

Ирина смотрела прямо в глаза. В ее взгляде не было злобы — одна страшная стариковская усталость.

— Он все придумал, а сделал нашими руками. Моими — бумагу, твоими — подпись. Мы с тобой Катю в могилу и уложили, Галя. Обе. Он только замысел дал.

Галина шла домой пешком через весь город, хотя ноги гудели и до дома было далеко.

Ей нужно было идти. Казалось, если она сядет, то упадет и не встанет. Восемнадцать лет Галина несла эту тяжесть, оправдывая ее словами: служба, приказ, время такое.

Восемнадцать лет она говорила себе: «Я честно делала свое дело. Документы были в порядке. Откуда мне было знать?» Этим она укрывалась, как одеялом.

А теперь одеяло сдернули. Под ним оказалось то, от чего она бежала всю жизнь. Она погубила невиновную молодую женщину с младенцем — не по злобе, а по глупости, по слепой вере в бумагу, но погубила.

И тот, кто подсунул ей эти бумаги, жив, сыт и силен, сидит теперь наверху всего города и разглядывает ее через приспущенное стекло черного седана с тихим холодным интересом. А сын той женщины ходит у него на побегушках и не знает ничего: ни о матери, ни о Галине, ни о том, чья подпись стоит на первом листе дела, сделавшего его сиротой. К вечеру у самого дома Галина остановилась под фонарем и постояла, глядя, как в свете кружится первый редкий снег…