Срок, которого не могло быть. Обычное УЗИ заставило врача остановить приём и предупредить молодую женщину не возвращаться домой

Осенью Никита сделал ей предложение в проходе между денниками. С крыши текло, оба стояли в резиновых сапогах, и ничего торжественного в этой сцене не было. Марьяна согласилась, а потом испугалась того, что ей придётся войти в большой дом на холме.

Все ждали, что Стужев запретит сыну жениться на бедной конюшенной работнице. Он же обрадовался. Обнял Никиту, потом крепко прижал к себе Марьяну и сказал, что давно за ней наблюдает. У неё, по его словам, была лёгкая рука и крепкий хребет, а в любой породе это главное. Никита поморщился, а Марьяна приняла слова за похвалу. В её мире так и было.

Свадьбу поставили на середину мая, когда подрастёт трава. Стужев велел Марьяне никогда не продавать свой ветхий дом: своё гнездо, даже плохое, человеку нужно. Она не знала, что ещё не раз вспомнит этот совет и каждый раз услышит в нём новый смысл.

За тем же столом Стужев объявил о свадебном подарке. Он собирался оформить на невестку четверть конного завода. Чтобы она вошла в семью не бесправной приживалкой, а хозяйкой. Регина Львовна на секунду оторвала глаза от тарелки и тут же опустила их снова.

В феврале Марьяну отвезли к нотариусу. Рядом сидела юрист завода и показывала, где ставить подпись. Прочитать стопку листов Марьяна не попыталась. Ей объяснили, что теперь она участница хозяйства с долей в двадцать пять процентов. Звучало это как фраза на чужом языке.

— А что мне нужно делать? — спросила она.

— Ничего, — улыбнулась юрист. — Для вас это формальность.

Марьяна сложила бумаги в тонкую серую папку и убрала её в шкаф, не представляя, что эта формальность однажды окажется единственным, что Стужев не сможет у неё отнять одним спокойным разговором.

За месяц до свадьбы Никите стало плохо. Боль в животе началась двадцатого апреля, но он промолчал двое суток. Ему не хотелось показаться слабым ни перед работниками, ни перед отцом. Когда его всё-таки доставили в местную больницу, воспаление уже распространилось. Через час его повезли в областной центр. Первая операция продолжалась больше шести часов. Через восемь дней потребовалась вторая.

Марьяна сняла комнату недалеко от больницы и почти не уходила из коридора у реанимации. В жилье ей разрешали только спать: хозяйка не позволяла пользоваться кухней. Поэтому девушка перебивалась чаем и бутербродами из больничного киоска. Её пустили к Никите на пять минут лишь двадцать пятого апреля. Он смотрел на неё и не сразу узнал.

На следующее утро в коридоре появился Аркадий Витальевич. Его куртка была мокрой от дождя. Он сказал, что за Никитой следят лучшие врачи и всё равно не пустят её в палату. А у него день рождения, до свадьбы осталось три недели, и родные должны наконец увидеть невесту. Вечером он сам отвезёт её обратно, если она захочет.

Марьяна отказалась. Стужев не спорил. Он сел рядом и полчаса говорил с ней не о своём празднике, а о покойной Таисии. Он вспомнил, как её мать когда-то вытащила из полыньи ребёнка, а потом две недели лежала с воспалением лёгких. Он восхищался её силой, спрашивал Марьяну, ела ли она, спала ли хоть немного, и ни разу не повторил предложение поехать. Через тридцать минут она сама встала и пошла за сумкой.

Всю дорогу до села она пыталась понять, в какую минуту передумала. Ответа не находила. Она только теперь увидела в действии тот самый способ, о котором ей рассказывал Никита. Аркадий Витальевич не заставил её. Он сделал так, что она решила сама.

Дом Стужевых стоял на выезде из села за высоким кирпичным забором. Два этажа, тёмная черепица, широкое крыльцо и стриженый газон во дворе. К полудню по участку расползся запах дыма и жареного мяса. После трёх начали съезжаться гости.

Домашним узким кругом здесь называли примерно тридцать человек, разместившихся в гостиной и во дворе…