Старик сам попросил отвезти его в дом престарелых, но дорога закончилась совсем не там, где он ожидал

— Про неё, — виновато ответил отец.

Сын с невесткой переглянулись и не выдержали — рассмеялись. Не зло, не насмешливо, а скорее от облегчения.

— Да она в той квартире живёт с тех времён, как дом построили, — сказал сын. — Никто её ниоткуда не привозил и дом у неё не продавал. Она каждому рассказывает разное. То её обижают, то за ней наследство делят, то ещё что-нибудь. Голова у человека уже не совсем ясная, да и внимания ей хочется.

— Вот оно как, — растерянно прошептал Остап Миронович. — А я поверил.

Он долго сидел у окна нового дома и смотрел на участок. Понял простую вещь: чужую боль слушать можно, но примерять её на себя без разбору нельзя. Он ведь знал своих детей, знал их сердца, видел их заботу каждый день. И всё равно позволил чужим страхам заслонить то, что было перед глазами.

Дети не сердились. Сын только махнул рукой, невестка поставила чайник, будто они приехали не на объяснение, а домой. Они сказали, что городская квартира для него всегда открыта. Захочет пожить у них — заберут. Заболеет — будут рядом. А пока пусть обживается, отдыхает и готовится к весне.

Остап Миронович молча кивнул. На душе у него было и стыдно, и светло. За окном лежала земля, ещё пустая, но уже его. И впервые за долгое время он думал не о том, куда его отправят, а о том, какие семена надо успеть приготовить.