Старик сам попросил отвезти его в дом престарелых, но дорога закончилась совсем не там, где он ожидал
Остап Миронович поселился у сына с невесткой почти год назад, но с каждым месяцем всё сильнее ловил себя на мысли, что не живёт у них, а занимает чужое место. Вроде бы никто его не попрекал, никто не говорил лишнего, за стол садились вместе, обращались уважительно, спрашивали о самочувствии. Только сын с женой возвращались поздно, по выходным тоже всё чаще куда-то исчезали: то работа внезапно находилась, то дела, то встреча с приятелями.
Старик понимал это по-своему. Не хотят, значит, лишний раз домой идти. Устали от него, от его медленной походки, от его лекарств, от его вечных вздохов. На людях, конечно, держатся прилично, но разве пожилого человека проведёшь? Остап Миронович всё видел, всё складывал в голове и всё больше мрачнел.
Особенно после разговоров с соседкой с первого этажа, тёткой Галиной. Она часто подкарауливала его у подъезда или выглядывала из окна, будто специально ждала. Сказывала, что дети вывезли её из родного дома, поначалу обещали заботу, а потом продали хозяйство, и назад дороги не осталось. Теперь, жаловалась она, каждый день ей дают понять, что она в квартире чужая: не там села, не туда чашку поставила, не так дверь закрыла. «Старым лучше у себя доживать», — вздыхала она так убедительно, что у Остапа Мироновича холодело внутри.
Сына своего он любил. И невестку уважал: добрая, расторопная, никогда не повысит голос. Но чем больше он слушал Галину, тем чаще казалось, что и в его семье что-то решают за его спиной. Может, просто стесняются сказать прямо. Сам-то он ни за что не полез бы в чужую жизнь, не стал бы теснить молодую семью. Обстоятельства так повернулись.
До беды Остап Миронович жил в деревне. Там он был сам себе хозяином: вставал с первыми петухами, выходил в огород, проверял грядки, подрезал, поливал, подвязывал. Лишние овощи возил продавать на рынок. Сын с невесткой приезжали охотно, внучка в детстве вообще не хотела уезжать, бегала между яблонями и просила деда показать, где самая сладкая морковка. Дом был старый, родительский, но родной до каждой трещинки…
