Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное
Теплой водой отогревала каждый палец, и они поддавались неохотно, по одному. А когда ладонь наконец раскрылась, на пол выпал маленький прямоугольник. Заламинированная фотография, потертая по краям, много раз согнутая и разглаженная снова.
Знахарка поднесла ее к лампе и охнула, схватившись за косяк. На фотографии, на крыльце знакомого дома с резными наличниками, стояла молодая женщина. А рядом с ней — девочка лет пяти в ситцевом платьице; обе щурились от солнца.
Женщину эту Галина Петровна знала. Хоронила ее, своими руками обмывала много лет назад. Это была Оксана, покойная пасечница с дальнего конца деревни.
А девочка на снимке — ее дочка. Та самая, про которую вся деревня уже третий год говорила в прошедшем времени. Та, что, по словам родной сестры, сгинула где-то за границей, в чужой земле, и даже могилки после себя не оставила.
«Олеся, — прошептала знахарка, оборачиваясь к синему неподвижному лицу на лавке, — Олесенька, да ты ли это дитятка?»
Ночь эта была самой длинной за много лет. Галина Петровна не ложилась вовсе.
Она сделала то, что делали ее мать и бабка, что делали в этих краях испокон веку с обмороженными и замерзшими. Не грела разом, не совала к печи: резкое согревание могло нарушить кровообращение и перегрузить сердце. Она возвращала телу тепло медленно, терпеливо, слой за слоем, внимательно прислушиваясь к дыханию и следя, чтобы оно оставалось ровным.
Осторожно промокнула кожу, укутала в шерстяное, обложила бутылями с теплой, а не горячей водой. Печь протопила с вечера пораньше и заслонку прикрыла, чтобы тепло держалось ровно, без жаркого угара, всю ночь. И приговаривала над лежащей то, что знахарки в этих деревнях говорят над уходящими, тихо, монотонно, будто нить сматывала.
Возвращала душу назад в остывшее тело, звала по имени, вязала к этому свету. Под утро Олеся заметалась в жару. Это был добрый знак.
Тело вспомнило, что живо, и принялось воевать за себя. Она бормотала в бреду, и половина слов была родная, а половина — чужая, гортанная, незнакомая, будто и во сне она жила на два языка. Одно слово повторялось чаще других, и его знахарка разобрала.
«Соня, — звала беспамятная, — Сонечка, мама тут, мама пришла». Галина Петровна смачивала тряпицу в холодной колодезной воде и клала на пылающий лоб, и плакала. Беззвучно, как плачут старухи, у которых слезы давно ушли внутрь, и наружу выходят редко.
Она вспоминала мать этой девочки, Оксану. Много лет назад Оксана слегла с грудной болезнью, и знахарка ходила к ней каждый день, поила отварами, ставила банки, тянула из последних сил. Но тяжелой болезни травами не осилить, поздно спохватились, поздно повезли в район, дороги развезло и не довезли.
Галина Петровна винила себя все эти годы: если б настояла раньше, если б сама запрягла, да повезла. Не сберегла она мать, и вот теперь на ее лавке, вернувшись с того света, лежала дочь. «Уж тебя-то я вытащу», — сказала она вслух, сжав сухую горячую руку девушки.
«Слышишь, мать я твою упустила, а тебя не отдам. Хоть на аркане, да отсюда выведу». Три дня Олеся горела и бредила…
