Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное
«Про непрощение погоди», — мягко сказала Галина Петровна, садясь рядом. «С этим успеется. Оно от тебя не убежит. Ты сперва встай на ноги, как следует. Ты ж как былинка. Тебя ветром качает. А против таких, как твоя сестрица с ее мужем, надо не с горячей головой идти, а с холодным умом. Они тебя один раз уже переиграли, потому что ты им верила. Второй раз верить не будешь. Вот и вся твоя сила». Олеся посмотрела на старуху долгим взглядом. «А ты мне поможешь?» «А то», — фыркнула знахарка.
«Я тебя из сугроба не для того волокла, горб надрывала, чтоб ты обратно в беду головой сунулась. Помогу, как не помочь. Только уговор. Делаешь, как я скажу. В моей избе я командую. Ясно?» Впервые за много дней на измученном лице девушки мелькнуло подобие улыбки.
«Ясно, Галина Петровна». С этого дня в избе знахарки началась не жизнь даже, а осада. Галина Петровна понимала, пока в деревне никто не знает, что Олеся жива, у них есть время, но времени мало.
Деревня, она как решето, любая новость просачивается. Кто-нибудь дров привезет, увидит в окне чужое лицо, шепнет в лавке, а из лавки уже до Марины дойдет. И тогда начнется.
Первым делом знахарка выхаживала девушку по-настоящему. Обмороженные пальцы мазала гусиным жиром пополам с борсучим, тянула из них лихой холод, что засел под кожей. Отпаивала отварами, откармливала.
Сначала жиденькой кашкой, потом погуще, потом уж и мясным. Водила в баньку. Не парить — Боже упаси, сердце у ослабшей могло не выдержать, а тихонько прогреть, размять окоченевшее тело, вернуть ему память о тепле.
И над каждым таким прогреванием шептала свое знахарское «На возврат», как называла она сама. Вправляла, говорила, девке душу назад в тело, потому что душа у ней, у Олеси, за те чужедальные годы наполовину отлетела. Отвыкла дома жить.
«Ты не думай, что я тут ворожбой одной пробавляюсь», — говорила Галина Петровна, растирая ей спину жестким полотенцем. «Трава, она трава и есть. Ее и в аптеке продают. А слово — оно для тебя. Чтоб ты слушала мой голос и знала — ты не одна». Одинокому человеку помирать легче — вот в чем беда.
А как за кого зацепишься, за одну хоть живую душу, уже и держишься. Вот я тебе и душа, зацепка. По вечерам, когда за окном чернела метель, знахарка порой доставала блюдце с холодной водой и топила над ним воск в старой закопченной ложке.
Лила растопленный воск в воду, и он застывал причудливыми фигурами. А Галина Петровна долго вглядывалась в них при свете лампы. «Что там?» — спрашивала Олеся, притихнув.
«А кто ж его знает?» — отвечала старуха уклончиво. «Воск — он не пророк. Он не будущее кажет, а нутро. Что у человека на сердце тяжелым камнем лежит, то и выльется. Вон, гляди, у тебя все дорога до дорога льется, дорога до ворота. Домой, значит, тянет. Правильно тянет». Она не говорила девушке, что в ее собственном воске третий вечер подряд выходила одна и та же решетка. Тюремная решетка.
Только на чью долю эта решетка ляжет, воск не уточнял. А знахарка своей волей толковать боялась. А однажды ночью, когда Олесю опять скрутил давешний ужас, она проснулась с криком, вся в поту.
Ей примерещилось, что она снова там, в стеклянном доме, и дверь заперта. Галина Петровна поднялась, зажгла лампу и сказала: «Ну все, хватит ему в тебе сидеть. Испуг это, Олесенька, переполох. У нас так говорят. Испугался человек сильно, душа с места сдвинулась и назад не встала. Ходит потом, вздрагивает от всякой тени. Я тебя вылью». Она взяла чугунок, налила туда холодной колодезной воды, растопила в ложке воск, усадила Олесю на табурет посреди горницы, накрыла ей голову чистым рушником и стала над самой макушкой лить растопленный воск в воду, приговаривая тихо, нараспев, без запинки древние, полустершиеся слова, что переняла еще от бабки.
Чтоб выкатился испуг из буйной головы, из ретивого сердца, из ясных очей, из белых рук. Ушел на воду, на воск, за высокие горы, за темные леса, где солнце не всходит, где люди не ходят. Олеся сидела под рушником, слушала этот монотонный, убаюкивающий голос и чувствовала, как отпускает.
Не от того, что воск чему-то помог, а от того, что кто-то живой сидел рядом в глухую ночь и не жалел для нее ни времени, ни слов, ни тепла. Это и было лекарство. Знахарка вынула застывший воск из воды, поднесла к лампе.
Поисподу его шли острые злые сосульки, наросты, будто иглы. «Вон он, какой в тебе засел, — сказала она, покачав головой. — Ежистый».
«Но ничего. Еще разок-другой выльем и уйдет. Ты, главное, знай, то, что с тобой было, оно прошло, кончилось. А тело помнит. Тело еще пугается по привычке. Мы ему потихоньку и растолкуем, что бояться больше нечего. Ложись. Спи. Я тут посижу…»
