Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное
И Олеся уснула, впервые без кошмаров, глубоко, как в детстве под материнской рукой. А еще Олеся все чаще заговаривала о дочери. «Соня. Сонечка». Этим именем она бредила в жару. Им же и наяву жила.
Девочке теперь было около шести. Ушла из дома совсем крохой, а теперь поди и не помнит матери. «Растет у Марины. Тетку мамой зовет, наверное». От этой мысли Олеся не спала ночами. «Она меня забыла», — шептала она в темноте.
«Столько времени. Она думает, что я — картинка. Что мама — это женщина на фотографии, которой нет и не будет. А я — вот она, живая. Как ей объяснить? Как?» «Никак пока не объясняй, — отзывалась с печи знахарка. — Придет срок, сама все поймет».
«Дите материнскую кровь чует, хоть тресни. Ты, главное, вернись к ней по-человечески, а не украдкой, не воровкой в ночи. Чтоб при всем честном народе стало ясно — вот мать, а вот кто мать у ребенка отнять хотел. Тогда и объяснять ничего не надо будет». Беда, как водится, пришла раньше срока. На исходе второй недели дед Мирон заявился к знахарке необычно хмурый.
«Леська-то, дочка Оксаны, слыхал, объявилась», — сказал он с порога, топая валенками. «По деревне слух пошел, будто у тебя в избе баба чужая живет, и будто эта баба себя за покойную Леську выдает. Народ уж языки чешет».
Галина Петровна и Олеся переглянулись. «Откуда взяли?» — спросила знахарка. «Да Любка, почтальонша, третьего дня мимо шла, в окно к тебе зыркнула. Ты ж знаешь Любку, у ней глаз, что у сороки. Разглядела молодую, а язык у ней еще пуще глаза. К вечеру уж вся деревня знала, а сегодня, слышь, Марина из города прикатила, на своей машине. У правления стоит, с народом гуторит. И, говорят, такое говорит…» — «Что говорит?» — тихо спросила Олеся.
Дед замялся, глядя в пол. «Да ты не серчай, дочка, не я ж говорю. Она говорит, что сестра ее родная, Олеся, померла три года, как за границей. Она сама, мол, бумагу видала, свидетельство о смерти. А кто у Галины живет, та самозванка, аферистка. Приехала, дескать, на чужое наследство рот разинуть, за покойницу себя выдает, чтоб дом оттягать. И будто бы она, Марина, уже в полицию заявила, чтоб проверили эту самозванку. И на знахарку тень бросает, мол, старуха выжила из ума, али с той мошенницей заодно укрывает». Олеся побледнела, но не заплакала, наоборот, выпрямилась.
«Быстро она, — проговорила знахарка задумчиво. — Ох и быстро мышей ловит, стерва. Она ж не дура, понимает, если ты и вправду жива, да с документами, ей конец, все всплывет. Вот и решила упредить тебя и первой всем сказать, что ты не ты, чтоб когда ты рот раскроешь, тебе уж никто не поверил. Хитро». «И что теперь делать?» — Олеся стиснула кулаки.
«Она меня самозванкой выставит. У нее деньги, связи, а у меня временная бумажка да фотография». «А теперь, — сказала Галина Петровна, поднимаясь и расправляя платок на плечах, — теперь мы сделаем ровно наоборот тому, чего она хочет».
«Она хочет, чтоб ты пряталась, а на людях за тебя говорила она, а мы тебя на люди выведем. Мирон, скажи, участковый-то наш Богдан на месте, не сменили его?» — «На месте, в район мотается, а живет тут». — «Вот к нему и пойдем».
«Он парень честный, не куплен еще. Молодой, зато совестливый. Пусть он на тебя первым глянет и бумаги твои примет по всей форме. Тогда уж не Марина будет кричать самозванка, а закон будет разбираться, кто есть кто. А закон, милая, бумажку любит. И вот тут-то у нас с тобой козырь».
«Какой козырь?» — не поняла Олеся. Знахарка усмехнулась одними уголками губ. «А ты подумай».
«Марина говорит, дом на себя переписала потому, как ты померла, так? Значит, где-то есть бумага, что ты ей на это добро дала. Или что она наследство приняла как единственное. Только вот беда для нее. Ты ж в это время не тут была, а за тридевять земель, в чужой стране, взаперти. И где-то же это записано, что ты там была. Так ведь?» Олеся медленно подняла голову, и в глазах ее вспыхнуло понимание.
«Штампы, — прошептала она. — В свидетельстве на возвращение. Консульство мне справку дало, когда я к ним пришла. С датами. И когда через границу ехала, тоже отмечали. У меня есть даты, где я была и когда».
«Вот-вот, — кивнула знахарка. — А коли она договор подписала твоим именем в тот день, когда ты за морем сидела, так это уж не наследство, это подделка. За такое, Олесенька, не по головке гладят, за такое сажают…»
