Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное
«Я знала, что если появлюсь у Марининого порога, она меня опять куда-нибудь денет, — говорила Олеся. — Или в психушку сдаст, скажет тронулась, или еще что. Я решила сначала сюда, в деревню, к дому, Соню забрать и спрятаться, пока не пойму, как быть. От станции пешком пошла, попуток нет зимой, а тут метель. Я и легла. Думала, отдохну минутку. А это, оказывается, смерть так подходит. Тихонько, ласково». «Тихонько, ласково», — повторила знахарка, качая головой.
«Она, окаянная, всегда так. Ну да не в этот раз. Не с моего порога».
Она встала, прошлась по избе, тяжело опираясь на клюку. Остановилась у окна, за которым синел короткий зимний день. «Значит, вся деревня тебя третий год как схоронила», — проговорила она.
«Марина-то сказала. Померла Олеся за границей. Еще и поминки справляла, я помню. Плакала, платочек глазам. Дом на себя переписала. Вроде как единственная наследница осталась. И Соню к себе взяла. Сиротку. Мол, племянницу. Кто ж кроме родной тетки? Вся деревня ее жалела. Вот змея подколодная». «Дом переписала?» — переспросила Олеся, приподнимаясь на локте.
«Как переписала? Он же на нас двоих». «А так и переписала, милая. Ты ж покойница. С покойницы какой спрос? Игорь с бумажками этими мастак, сама говоришь. Я слыхала, они и пасеку продавать собрались. И землю. Тут же в прошлом годе люди приезжали. Ходили, мерили. Говорят, лес хотят брать делянами. А под это дело и участки скупают, кто продаст. Деревня наша помирает. Народ разъехался. За бесценок землю отдают. А ваша земля, она у самой реки. Лучшая. За нее хорошие деньги сулят». Олеся села на лавке, откинула одеяло. Лицо ее, еще вчера безвольное, вдруг застыло.
И в темных глазах проступило что-то новое, твердое. «Мой дом», — сказала она. «Дом, где я родилась. Где мама на крыльце стояла. Они его продают чужим людям. Пчел отцовских».
Она осеклась. «А что с пчелами?» Знахарка отвела взгляд. «Нету пчел, Олесенька. Померзли. Марина омшаник не крыла и топить не велела. А без ухода зимой пчелы гибнут».
Ульи пустые стоят. Отцовской пасеки нет. Что-то надломилось в лице девушки.
Тихо, без крика. Как ломается лед по весне. Сначала одна тонкая трещинка, а за ней уже вся река трогается.
«Хорошо», — сказала Олеся очень спокойно. И от этого спокойствия знахарке стало не по себе. «Хорошо. Значит, будет так. Я вернулась. Я заберу дочь. Я верну дом. И я подниму пасеку заново. До последнего улья. А им? Им я не прощу. Ни за паспорт, ни за те годы, ни за пчел. Ничего…»
