Старушка в больнице знала больше, чем казалось всем вокруг

Он наклонился, поднял ручку и выпрямился слишком резко, будто боялся: задержись он на секунду дольше — и уже не сможет собрать лицо.

— Всё нормально, — сказал он. — Продолжайте наблюдение.

Карту он дописал тем же ровным почерком. Только в одном месте линия сорвалась, и буква вышла неровной.

Богдан пришёл в себя через сутки. Худой, светловолосый, с упрямым подбородком и глазами, в которых Левченко теперь уже не мог не узнавать её. Не себя — именно её. Парень смотрел спокойно, но настороженно, как смотрят люди, рано привыкшие ничего не требовать от мира, чтобы потом не разочаровываться.

На третий день, когда Левченко сел рядом с его койкой, Богдан заговорил первым:

— Доктор, только не надо меня жалеть словами. Я вижу, как вы все переглядываетесь. С сердцем совсем плохо?

— Плохо, — ответил Левченко. Врать в такой момент он не умел: ложь не лечила, только делала страх длиннее. — Тебе нужна пересадка. Мы ищем донора.

— А сколько таких доноров обычно ждут?

Левченко не ответил.

Богдан чуть улыбнулся краем губ и отвернулся к окну. Лёгкая занавеска там едва шевелилась от сквозняка.

— Понял. Ничего, ждать я умею. Меня в детстве семь раз почти забирали в семью. Я считал. Сначала обещали, потом передумывали. Так что ожидание, которое ничем не заканчивается, — это прямо моя специальность.

Он произнёс это без жалобы, почти спокойно. От этой будничности Левченко стало больнее, чем стало бы от крика. Он отвернулся, потому что внутри будто нажали на место, которое он десятилетиями прятал от всех, включая себя.

После этого он приходил к Богдану каждый вечер. После обходов, совещаний, чужих операций, разговоров с родственниками других пациентов. Садился на табурет возле кровати и оставался дольше, чем требовала медицина. Сначала они говорили о простом: о машинах, которые Богдан любил и в одной из которых едва не погиб, о больничной еде, над которой он пытался шутить, о спорте, о пустяках, позволяющих не смотреть прямо на страх.

Потом разговоры стали тише.

— У вас семья есть? — однажды спросил Богдан.

Левченко посмотрел на свои руки.

— Нет.

— Странно. Вы главный врач, человек известный. И совсем один?

— Был женат, — сказал он. — Недолго. Давно.

— А дети?

Пауза вытянулась так сильно, что стало слышно, как где-то за стеной капает неисправный кран.

— Сын, — наконец произнёс Левченко. — У меня был сын. Я думал, что потерял его, даже не успев увидеть. А теперь оказалось, что он жил. Все эти годы.

Богдан повернул голову и долго смотрел на него.

— Значит, вы его не искали?