Старушка в больнице знала больше, чем казалось всем вокруг

— Искал, — ответил Левченко. — Но поздно. И плохо.

Парень молчал несколько секунд, потом сказал без злости, почти строго:

— Неправильно вы сделали, доктор. Простите, но это правда. Я бы за отца многое отдал. Даже если бы он появлялся раз в год, уже было бы кого ждать. А вы своего потеряли сами, а потом только спохватились.

Левченко опустил голову. Возражать было нечем. Любое слово прозвучало бы жалкой попыткой прикрыть давнюю трусость.

Он протянул руку и накрыл ладонь Богдана своей. Рука у парня была горячая, тонкая, с синяком возле катетера. Богдан удивился, посмотрел на их руки, но не отдёрнул свою.

— Спи, — сказал Левченко хрипло. — Уже поздно. Я побуду рядом.

Он просидел так до утра, не отпуская его ладони. Богдан то проваливался в сон, то открывал глаза, будто проверял, остался ли кто-то рядом, и снова засыпал. Под утро дежурная сестра приоткрыла дверь, увидела главного врача, уснувшего на стуле возле кровати сироты, и тихо прикрыла её обратно.

Состояние Богдана ухудшалось. Это было видно не только по цифрам на мониторе. Ему всё тяжелее давались короткие фразы, лицо становилось прозрачнее, сон забирал его чаще и отпускал неохотно. Подходящего сердца не находилось.

Левченко звонил в клиники, медицинские центры, знакомым врачам, людям, с которыми не разговаривал годами. Просил, требовал, убеждал, забывая о гордости, о должности, о своём имени. Но ответ везде оставался одинаковым: ничего подходящего нет.

Время уходило не днями — каплями. Каждая следующая была меньше предыдущей.

Коллеги замечали, что главный врач меняется. Он почти не спал, отвечал коротко и резко, мог войти в кабинет и забыть, зачем пришёл. Его видели в архиве, потом в юридическом отделе, где он провёл больше часа за закрытой дверью. Он подолгу стоял у окна, глядя не на больничный двор, а куда-то сквозь него.

— Матвей, — сказал заместитель поздним вечером у лифта, — ты себя просто добиваешь. Возьми несколько дней, иначе сам свалишься.

— Потом, — ответил Левченко. — Всё потом.

В ту ночь он долго сидел в своём кабинете. Перед ним лежали результаты обследований, которые он прошёл без лишнего шума в другом медицинском центре, попросив старого знакомого не задавать вопросов. Группа, совместимость, показатели — сухие строки, которые раньше ничего в нём не задевали, теперь казались написанными не о пациенте и не о враче, а о человеке, впервые увидевшем цену собственного прошлого.

Он перечитывал их снова и снова. Потом достал заранее подготовленные бланки. Рука двигалась ровно. Он подписывал распоряжения, заявления, согласия, оформленные через юридическую службу так тщательно, как мог оформить только человек, привыкший не оставлять в документах слабых мест.

К утру бумаги легли в папку без надписи.

Левченко взял телефон и набрал номер старого товарища, трансплантолога из крупного медицинского центра. Говорил тихо, прикрыв дверь кабинета.

Сначала тот не понял. Потом отказался обсуждать. Потом замолчал так надолго, что в трубке было слышно только далёкое, тяжёлое дыхание.

— Ты понимаешь, о чём просишь? — наконец сказал он.

— Понимаю, — ответил Левченко.