Свекровь предложила питаться отдельно, а потом удивилась, почему я не готовлю для её гостей

Галина Степановна ещё несколько секунд стояла в дверях кабинета, загораживая проход.

— Значит, совсем не поможешь?

— Нет, мама. Я уже ответила.

Она коротко рассмеялась, но смех получился колючим.

— Ну и посмотрим, развалится ли этот дом без твоих великих усилий.

Она резко повернулась. По плитке загремели шаги. Из кухни почти сразу послышалось хлопанье шкафчиков, скрежет ножа о доску, звон крышек. Я снова села за компьютер, но строки на экране расплывались. Меня тревожило не то, что она не справится с обедом. Меня тревожило, что любое своё неудобство она попытается превратить в мою вину.

Около одиннадцати вернулся Тарас с покупками. Едва он вошёл, мать увела его в свою комнату. Дверь осталась прикрытой, и её приглушённый голос всё равно долетел до меня:

— Тарасик, мне так плохо. С утра на ногах, голова кружится, руки трясутся. Твоя жена видит, что я пожилая, и всё равно не жалеет.

Через несколько минут муж постучал ко мне. На лице у него было то самое выражение беспомощности, от которого я раньше сдавалась быстрее всего.

— Оксан, мама устала. Может, сегодня поможешь ей один раз? Марина скоро будет. Нехорошо, если все сядут и будут ждать пустой стол.

Я закрыла ноутбук.

— Она правда плохо себя чувствует или просто не хочет готовить?

Тарас замялся.

— Ну… она всё-таки в возрасте.

Я вышла в гостиную. Галина Степановна сидела на диване, приложив ладонь ко лбу, но, когда я появилась, глаза её быстро метнулись ко мне.

— Если у вас кружится голова, — сказала я, — я сейчас вызову машину, и мы поедем к врачу. Обед отменим. Здоровье важнее.

Рука у неё тут же опустилась.

— Не надо никакого врача. Не до такой степени.

— Тогда, если вы устали именно от готовки, можно заказать еду. Гости ваши, оплачиваете вы.

Она потемнела лицом.

— Тебе только деньги и важны.

— Нет, — ответила я. — Мне важно, чтобы слово «независимость» не меняло смысл каждый раз, когда вам становится неудобно.

Тарас стоял рядом и молчал. Я видела, что он всё ещё хочет защитить мать, но теперь он уже видел и другое: человек, который вчера говорил «я сама», сегодня из-за одного обеда для дочери пытался переложить всё на меня.

Звонок в дверь оборвал разговор. Марина и Назар пришли с маленьким пакетом винограда. Марина вошла первой, окинула нас быстрым взглядом и улыбнулась слишком широко.

— Ого, какая у вас атмосфера. Мам, обед готов? Мы голодные.

Галина Степановна выдавила улыбку.

— Почти. Садитесь.

Марина посмотрела на меня.

— А ты сегодня не на кухне?

— Сегодня гостей приглашала мама. Я не готовлю.

— Странно как-то, — протянула она. — Вроде одна семья, а ты всё делишь.

— Деление предложила не я.

Пауза повисла тяжёлая. Назар тихо сказал:

— Марин, не начинай.

Но она уже прошла на кухню. Через несколько секунд оттуда раздался её резкий голос:

— Мам! Рыба ещё сырая, мясо замороженное, овощи нечищеные. Что значит «почти»?

Галина Степановна вскочила и поспешила за ней. За дверью пошёл торопливый шёпот, потом щёлкнула конфорка, зашипело масло. Я села в гостиной и налила себе воды. Радости не было. Я просто смотрела, как правда постепенно выходит на поверхность без моих усилий.

К половине первого обед всё-таки появился на столе. Рыба осталась сыроватой внутри, мясо подгорело по краям, щи вышли такими пресными, будто туда забыли положить всё, кроме воды. У Галины Степановны растрепались волосы, на лбу блестел пот. Марина села, улыбнулась натянуто и взяла вилку. Назар уткнулся в тарелку, будто от усердия мог стать невидимым. Тарас посмотрел на блюда, потом на меня. Я молча положила чёрную папку на журнальный столик рядом с собой. Ещё никто не понял, зачем она здесь, но обед уже приближался к своей главной сцене…