Сын каждый раз плакал перед поездкой к бабушке, и только ночной вызов скорой заставил Надю понять причину.

Однажды весенним вечером Оксана сидела на кухне у матери и смотрела, как Марко рисует. Он делал это почти каждый день: карандашами, фломастерами, иногда красками, когда баба Люба разрешала закрыть клеенку газетами. В тот вечер перед ним лежал большой лист. Он высунул язык от усердия и старательно выводил кривой дом с большими окнами. Из трубы шел оранжевый дым. Рядом росло дерево, в углу светило солнце с длинными лучами. Перед домом стояли две фигурки — большая и маленькая, держались за руки.

— Мам, смотри.

Оксана взяла лист.

— Красиво. Это кто?

— Это ты. А это я.

— А дом чей?

— Наш. Мы тут живем.

Она смотрела на рисунок: у большой фигурки были длинные темные волосы, у маленькой — смешная челка во все стороны. Все было криво, ярко, просто. И от этой простоты у нее защипало глаза.

— Мам, — Марко забрал рисунок, потом вдруг остановился. — Мы теперь всегда вместе будем?

— Всегда, сынок.

Он кивнул, поверил сразу, без проверки, и убежал показывать рисунок бабе Любе. Оксана осталась за столом.

За окном темнело. Во дворе мальчишки гоняли мяч, на заборе сидел кот, на соседнем балконе женщина развешивала белье. Обычный вечер, обычная жизнь — без темных флаконов, без воскресных обедов, после которых сын лежал пластом, без необходимости молчать и считать до десяти.

Из комнаты донесся смех Марко. Громкий, чистый, заливистый. Тот самый смех, который два года появлялся так редко, что Оксана боялась забыть его звучание. Она налила себе чаю, обхватила кружку ладонями и впервые за долгое время подумала не о том, что позади, а о том, что впереди.

И впервые эта мысль не пугала ее.