Соседка по даче постоянно перебрасывала мне через забор старые детские игрушки. Я хотела устроить скандал, но ночью мой пес растерзал одну из них

— До пятницы подпишешь соглашение о передаче мне половины дачи, Лена, — сказал Павел и толкнул ко мне через кухонный стол папку с черновиком иска. — Иначе я докажу, что ты обманом переписала на себя мамину дачу, пока она плохо соображала.

Чай в моей кружке давно остыл, но я всё равно держала её обеими руками, будто она могла удержать меня от падения. За спиной на веранде замер Никита, мой четырнадцатилетний сын. Павел даже не посмотрел на него. Он разложил передо мной копии: выписку из реестра, какие-то распечатки, лист с неровными строчками, будто маминым почерком, и сухо добавил, что соседка Светлана Савчук готова подтвердить мои «уговоры» и мамины провалы в памяти.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросила я, но голос вышел чужой, хриплый. — Ты же был у мамы два раза за последний год.

Павел отвёл глаза к окну. Во дворе Бим, наш рыжий пёс, тянул цепочку к забору и тихо рычал. Брат провёл ладонью по щетине, будто устал от моей глупости, и сказал, что у него долги, семья, мастерская на грани закрытия, а я «сижу на земле, как королева». Его злость была перемешана с обидой, и от этого становилось ещё страшнее.

Когда он ушёл, калитка хлопнула так, что дрогнули стёкла в старом серванте. Я стояла посреди кухни, прижимая папку к груди, и не могла заставить себя вдохнуть. Никита подошёл, молча снял с плиты убежавшее молоко и спросил совсем по-детски: «Мам, он правда может нас выгнать?»

Я хотела ответить уверенно, но в этот момент через забор перелетела пластиковая машинка с отломанным колесом, шмякнулась в мокрую грядку и перевернулась кабиной вверх. На соседском участке хлопнула форточка, и за занавеской мелькнуло бледное лицо Светланы Савчук…