Сын каждый раз плакал перед поездкой к бабушке, и только ночной вызов скорой заставил Надю понять причину.

Из коридора донесся голос Богдана. Он говорил с матерью по телефону, подтверждал воскресный обед, уточнял, что они будут в час. С ней он разговаривал мягче, чем с кем-либо: не так ровно, не так сдержанно, а почти по-мальчишески, будто до сих пор ждал одобрения. Оксана сидела на ковре рядом с сыном и понимала, что сейчас, если она выйдет и скажет о сиропе, разговор снова повернут против нее.

Воскресенье пришло без малейшей жалости. Оксана надела на Марко куртку, застегнула молнию, повязала шарф. До дома Мирославы Павловны было три минуты через двор, но сын держался за ее руку так крепко, будто они шли не на обед, а куда-то, откуда трудно вернуться. Богдан шел впереди с пакетом конфет для матери.

Квартира свекрови пахла мясным бульоном, сладким компотом и еще чем-то аптечным, знакомым, но неуловимым. На кухне царил безупречный порядок: чашки стояли в ряд, полотенца висели ровными треугольниками, на холодильнике держались выцветшие магниты из прежних поездок. Мирослава Павловна встретила их в фартуке с подсолнухами.

— Мои хорошие пришли! — пропела она и сначала обняла Богдана, потом притянула к себе Марко.

Сын чуть напрягся, едва заметно. Богдан не увидел. Оксана увидела.

Ее свекровь тоже коснулась рукой, коротко, как ставят галочку.

— Проходите, руки мойте. Богданчик, ты садись. Марчику я компотик налью.

Обед был привычным: прозрачный бульон с лапшой, котлеты, картофельное пюре, салат из огурцов. Мирослава Павловна следила за Марко неотрывно, подкладывала, уговаривала, поправляла тарелку ближе к нему.

— Опять плохо ест, — сказала она Богдану, будто Оксана сидела где-то за стеной. — Посмотри, какой бледный. В твоем возрасте ты тарелку вылизывал.

— Он нормально выглядит, мам, — без особой уверенности ответил Богдан.

— Нормально? Да на него смотреть больно. Это все материнская линия, у них вечно слабое здоровье.

Оксана сжала вилку и мысленно досчитала до десяти. Дарина, ее подруга, когда-то советовала: «Считай, пока не отпустит». Не отпускало, но она молчала.

После обеда Мирослава Павловна поднялась.

— Марчику, пойдем ручки помоем. И водичкой запьешь.

Оксана видела, как сын посмотрел на нее. Быстро, тревожно, без слов. Она осталась сидеть в комнате, но через несколько секунд встала и подошла к кухонной двери.

Свекровь стояла спиной. В одной руке у нее была ложка с темной жидкостью, в другой — тот самый флакон. Марко отворачивал лицо.

— Бабушка, не надо.

— Надо, мой хороший. Это витаминка. Выпьешь — животик перестанет капризничать, и кушать будешь лучше. Открывай рот.

Мальчик открыл. Проглотил. Сморщился так, будто хотел заплакать, но сдержался. Мирослава Павловна дала ему воды, вытерла рот салфеткой и погладила по голове.

Оксана тихо вернулась в комнату. Сердце билось неприятно, глухо. Она могла бы спросить прямо сейчас, потребовать флакон, устроить разговор при Богдане. Но заранее знала, чем все закончится: свекровь оскорбится, Богдан скажет, что она преувеличивает, а Марко будет стоять рядом и бояться еще сильнее.

Домой шли молча. Марко попросил пить почти сразу, как переступил порог. Выпил один стакан, потом второй, а затем лег на диван, подтянув ноги к животу. К вечеру у него поднялась небольшая температура. Оксана дала детское средство, посидела рядом, почитала книжку. Сын уснул, крепко держа ее за палец.

Она вышла в коридор. Богдан сидел в кресле с планшетом на коленях.

— Ему опять нехорошо, — сказала Оксана.

— Перерастет, — ответил он, не отрывая взгляда от экрана. — Мама рассказывала, я тоже в детстве был хилый.

— Это происходит после каждого воскресенья.

Богдан поднял глаза. В его взгляде не было злости. Хуже — в нем не было даже интереса.

— Оксан, ты накручиваешь себя. Он впечатлительный. У мамы другая обстановка, много еды, он нервничает.

— Какая другая обстановка? Он туда с трех лет ходит каждую неделю.

— Ну вот именно. Он заранее ждет, что ему не понравится, и реагирует.

Она хотела сказать: он реагирует не на обстановку, а на ложку с горькой жидкостью. Хотела напомнить, что сын сам просил не ехать. Хотела спросить, почему Богдану проще поверить в каприз, чем в боль ребенка. Но увидела его закрытое, спокойное лицо и поняла: он уже решил, что ответ найден.

В такие минуты она особенно остро чувствовала одиночество. Они находились в одной квартире, говорили об одном ребенке, но будто стояли на разных берегах. Для нее Марко был живым телом, теплым лбом, сухими губами, тихим стоном ночью. Для Богдана — набором объяснений, которые позволяли ничего не менять: впечатлительность, слабая конституция, нервы, возраст.

Оксана ушла на кухню, включила чайник и остановилась у окна. В доме напротив горел свет в квартире Мирославы Павловны. Третий этаж, вторая секция. Наверное, свекровь сейчас мыла посуду, протирала стол, перекладывала остатки еды в контейнеры. В ее мире все было правильно: она заботливая бабушка, невестка не справляется, внук недокормлен, а сироп полезный, натуральный, проверенный. И этот свет за окном казался Оксане не лампой, а чужим глазом, который не моргает…