Сын подселил к больной матери суровую квартирантку, надеясь на худшее. Сюрприз, который ждал его по возвращении
«Горим! Пожар!» — пронзительный крик Таисии Макаровны разорвал ночную тишину. Старушка выскочила на крыльцо в повседневном домашнем халате, держа в руках крошечное железное ведёрко с водой. Полина бросилась к колодцу.
Мышцы свело от первобытного ужаса. Она крутила тяжёлый ворот, сдирая кожу на ладонях, вытаскивала полные вёдра и плескала воду, воюя с пламенем. Вода с шипением испарялась, не причиняя огню никакого вреда.
Красные языки издевательски поднимались всё выше, освещая двор зловещим заревом. Паника, которую она сдерживала долгие годы, накрыла её с головой. Воздуха не хватало, едкий дым разъедал горло, выбивая из лёгких кислород.
Перед глазами Полины пламя сливалось с воспоминаниями. Рушащаяся жизнь, потерянное дело, предательство Вадима. Всё, к чему она прикасалась, обращалось в пепел — она была проклята.
Со стороны улицы послышался тяжёлый топот. Калитка с грохотом распахнулась, слетев с одной петли. Во двор ворвался Игнат.
В руках он сжимал два огромных строительных ведра, полных речного песка. Следом за ним, на ходу накидывая куртки, бежали соседи. Дородная Нина тащила брезентовый шланг, кто-то гремел вёдрами, кто-то сбивал пламя с забора тяжёлыми совковыми лопатами.
Игнат мощным рывком высыпал песок прямо в сердцевину горящего прилавка. Пламя недовольно зашипело, сбитое тяжёлой массой. Мужчина работал молча, яростно, его лицо было покрыто чёрной копотью.
Глаза слезились от невыносимого жара. Полина стояла у колодца, вцепившись побелевшими пальцами в мокрое деревянное ведро. Её била неконтролируемая крупная дрожь.
Она не смотрела на огонь. Она смотрела на свою старую дерматиновую сумку, оставшуюся в комнате. Решение созрело в голове кристально ясно, как осколок льда: она должна уйти.
Уйти прямо сейчас, пока эта деревня не сгорела дотла из-за её присутствия. Огонь сдался не сразу. Он долго и злобно шипел, огрызаясь плотными облаками едкого пара, когда тяжёлый речной песок накрывал тлеющие доски.
Запах мокрой золы и сожжённой древесины тяжёлым непроницаемым одеялом опустился на двор. Соседи хрипло дышали, опираясь на черенки лопат и края пустых ведер. Дородная Нина утирала перепачканный сажей лоб краем своего цветастого платка, оставляя на коже тёмные полосы.
Игнат стоял у почерневшего остова прилавка, сжимая кулаки так, что на предплечьях вздулись плотные вены. Полина метнулась в дом, где в сенях густо пахло дымом. Она вбежала в свою маленькую комнату и вытащила из-под узкой кровати потертую дерматиновую сумку.
Пальцы совершенно не слушались, путаясь в ткани грубых свитеров и брюк. Молния заела на половине пути. Полина дёрнула её с такой силой, что металлический язычок больно, до крови впился в подушечку указательного пальца.
Она бежала от себя. От своего проклятого прошлого, которое как ядовитая лоза тянулось за ней, уничтожая жизнь тем немногим, кто проявил к ней милосердие. Если она исчезнет до рассвета, растворится в утреннем тумане, эти бандиты с трассы успокоятся.
Таисия Макаровна останется жива и в безопасности. Перекинув жёсткий ремень сумки через плечо, Полина вышла в коридор. Доски пола глухо стукнули под тяжёлыми подошвами её ботинок.
Она шагнула в сени и замерла. У рукомойника стоял Игнат. Мостостроитель медленно смывал чёрную копоть с широких ладоней.
Ледяная колодезная вода с плеском падала в жестяной таз. Мужчина выпрямился, вытирая лицо грубым вафельным полотенцем. Свет от тусклой жёлтой лампочки под потолком выхватил глубокие резкие тени на его суровом лице.
Взгляд светлых глаз опустился на дерматиновую сумку, сиротливо висевшую на плече Полины. «Далеко собралась?» — басовито спросил он. Голос звучал ровно, но в этой обманчивой ровности таилась тяжёлая, как гранитная плита, непреклонность.
«Мне нужно уйти, Игнат, прямо сейчас». Полина крепче перехватила ремень, чувствуя, как мелко дрожат колени. «Вы же видели их, это перекупщики с шоссе, и они не остановятся».
«Завтра они спалят сам дом. Я приношу только беду, понимаете? Я — клеймо».
Мужчина сделал шаг вперёд, полностью загораживая собой дверной проём. Запах свежей хвои, исходивший от его плотной рубашки, теперь смешался с горьким ароматом гари. «Мы, значит, всем миром сейчас золу глотали не для того, чтобы ты в кусты прыгала».
Он бросил полотенце на деревянную скамью. «Думаешь, ты одна в этой жизни битая? Думаешь, если убежишь, бабке Таисии дышать легче станет?»
Из кухни, шаркая стоптанными тапочками, вышла Таисия Макаровна. Лицо старушки было бледно-серым от пережитого ужаса. Пуховый платок безнадёжно сбился на одно плечо, обнажив худую шею.
Она увидела Полину с вещами, готовую к побегу. В этот момент тишина в сенях стала плотной, почти осязаемой. «Бежишь, значит», — тихо, без малейшей интонации, произнесла Таисия.
«Один родной бросил, как вещь старую, за ненадобностью, выбросил и забыл. Теперь вторая, которую за дочь приняла в глухую ночь, уходит». Полина крепко зажмурилась.
Слова старушки били точнее и больнее любой физической расправы. Это было эхо чужого предательства, эхо Дениса, которое Полина сама сейчас, не желая того, повторяла с пугающей точностью. Она видела ту же самую боль, которую когда-то испытала сама в зале суда.
«Я ради вас ухожу», — вырвалось у неё хриплым полушепотом. «Чтобы вы жили спокойно. Чтобы вы жили».
«А кто тебе сказал, что мне покой среди пустого пепелища нужен?» Таисия подошла вплотную и положила свою сухую ледяную ладонь поверх вцепившихся в ремень пальцев Полины. «Семья, дочка — это когда вместе: и когда пироги румяные на столе, и когда дом горит».
«А если ты сейчас за этот порог шагнёшь, значит, правду про тебя в городе говорили. Значит, пустая ты внутри». Жёсткий дерматин выскользнул из рук Полины…
