Сын подселил к больной матери суровую квартирантку, надеясь на худшее. Сюрприз, который ждал его по возвращении
Таисия Макаровна поправила воротник душегреи. Ее пальцы заметно дрожали, но голос звучал ровно, почти обыденно. «Так дела у него, Нина, масштабные дела».
«Большим отделом руководит, люди без него пропадают. Спешил очень». Полина смотрела на спину старушки.
В этой хрупкой, согнутой годами фигуре сейчас было столько отчаянного достоинства, что в груди образовалась тяжелая пустота. Полина видела, как тяжело дается Таисии эта ложь, как каждое произнесенное слово царапает ей гортань. Старушка защищала сына перед деревней, защищала саму Полину от лишних расспросов, принимая весь удар сплетен на себя.
Соседка, не найдя больше поводов для разговора, гремя канистрой, побрела к уличной колонке. Таисия Макаровна медленно повернулась. Лицо её казалось серым, лишенным красок.
«Бросай топор», – тихо сказала она. «Иди в дом. Тесто подошло, пироги ставить будем».
«Зачем вы соврали?» – хрипло спросила Полина, не двигаясь с места. «Сказали бы правду, что я бывшая заключенная, что сын ваш от вас избавиться хочет». Старушка тяжело оперлась рукой о деревянный столбик перил.
«Плевать мне на соседку, дочка, и на Дениса сейчас тоже плевать. А вот правду эту вслух произнести сил моих нет. Пойдем в тепло».
Прошло несколько часов. Кухня наполнилась густым, обволакивающим ароматом печеного теста. Полина, вопреки своему утреннему порыву сбежать, осталась.
Она машинально месила тесто, раскатывала кругляши, раскладывала яблочную начинку. Физиологическая память рук, когда-то любивших готовить, просыпалась медленно, словно оттаивая после долгой заморозки. Таисия Макаровна хлопотала у раскаленной духовки, орудуя тяжелым чугунным ухватом.
Женщины работали в полном молчании, слова были не нужны. В этом совместном ритмичном труде рождалось странное, хрупкое перемирие. Подтекст их движений был красноречивее любых бесед.
Полина подавала противень, словно говоря: «Я остаюсь на сегодня». Таисия забирала его, будто отвечая: «Я принимаю твою помощь». Около полудня небо за окном заволокло тяжелыми свинцовыми тучами.
Пошел мелкий колючий снег с дождем, барабаня по жестяному отливу окна. Таисия Макаровна потянулась к верхней полке буфета за стеклянной банкой с сахарной пудрой. Внезапно гладкое стекло выскользнуло из ее ослабевших пальцев и со звоном разбилось о деревянный пол.
Белое облако пудры взвилось в воздух, оседая на пестрых половиках. «Ох», — только и выдохнула старушка. Полина резко обернулась.
Таисия Макаровна stood неестественно, прижав правую руку к груди. Ее рот был приоткрыт, она хватала воздух мелкими частыми глотками, словно выброшенная на берег рыба. Кожа мгновенно приобрела оттенок старого пергамента, а губы посинели.
Боль ударила старушку под лопатку раскаленным железным прутом. Дыхание перехватило жестким комом. Комната накренилась, медный маятник ходиков расплылся перед глазами мутным пятном.
Она начала медленно оседать на пол, прямо в рассыпанный сахар и стеклянные осколки. «Таисия Макаровна!» — Полина бросилась к ней, отшвырнув в сторону табурет. Мебель с грохотом отлетела к бревенчатой стене.
Она подхватила оседающее тело, не дав старушке удариться головой о край раскаленной плиты. Мышцы Полины напряглись до предела. В нос ударил резкий запах пота и наступающей сердечной катастрофы.
Паника, липкая и холодная, поднялась из самых глубин памяти. Так же внезапно падали люди тогда, в ее прошлом, отравленные токсинами. Но сейчас нельзя было поддаваться панике.
«Лежите, не двигайтесь!» — скомандовала Полина, и ее голос, до этого тихий и неуверенный, зазвучал твердо. Она осторожно уложила женщину на пол, подсунув под голову скомканное льняное полотенце. «Жжет внутри», — просипела Таисия, комкая пальцами ткань платья на груди.
«Где лекарства? Аптечка где?» — Полина лихорадочно шарила взглядом по полкам, ящикам, шкафчикам. Старушка слабо дернула подбородком в сторону старого серванта в гостиной.
Полина рванулась туда и распахнула стеклянные дверцы. Среди хрустальных бокалов и стопок старых писем лежала потертая картонная коробка, набитая блистерами и стеклянными пузырьками. Она вывалила содержимое прямо на ковер.
Пальцы дрожали, с трудом выдавливая крошечную белую таблетку нитроглицерина из фольги. Вернувшись на кухню, она опустилась на колени прямо в осколки банки. Острое стекло впилось сквозь ткань брюк в кожу, но Полина даже не поморщилась.
«Откройте рот, под язык. Вот так». Она просунула таблетку за пересохшие губы старушки.
«Дышите, медленно. Вдох, выдох. Я с вами, я никуда не уйду».
Таисия Макаровна послушно рассосала лекарство, её веки были плотно сжаты. Полина сидела рядом на полу, крепко держа сухую, холодную ладонь старушки в своих загрубевших руках. Тиканье ходиков казалось оглушительным, минуты растянулись в бесконечность.
Время тянулось густой патокой. Полина чувствовала спиной сквозняк, тянувший из-под входной двери. Под коленом противно ныл порез от стеклянного осколка.
Сухая ладонь Таисии Макаровны в ее руках медленно теплела. Дыхание старушки из прерывистого, свистящего хрипа постепенно превращалось в ровные глубокие вдохи. Синева вокруг истонченных губ начала отступать.
Таисия приоткрыла веки. В ее выцветших глазах плескался глухой ужас человека, внезапно заглянувшего за край собственного существования. «Отпустило», — прошелестела она, попытавшись слабо опереться на локоть…
