Сын не приехал на похороны матери, сославшись на занятость, а через год вернулся за квартирой. Тогда ему показали одно фото.
«А для меня это единственный день, когда я точно знаю, что делаю», — ответил я. Она долго всматривалась в моё лицо, потом согласилась оформить всё правильно, а не поспешно. На следующий день я должен был приехать в контору, где каждое слово запишут на видео: с сыном ещё придётся объясняться.
Семнадцатого мая в одиннадцать утра мы подписали договор дарения под запись. Свидетелями стали Степан Степаныч и соседка Тамара Леонидовна. Регистрация заняла девять дней. О завещании матери Ира узнала на седьмой день, когда открылось наследственное дело.
Первым её вопросом было: «Пап, а Максим?» Я ответил, что брат всё узнает, когда приедет. Тогда ни она, ни я ещё не представляли, с какой именно целью он появится.
Между маем 2024-го и маем 2025 года Максим связался со мной четыре раза. Тридцать первого декабря разговор занял три минуты. Двадцатого февраля, в мой день рождения, он ограничился сообщением: «Пап, с днём рождения. Обнимаю».
В марте сын спросил, не нужны ли мне деньги. Я отказался и услышал в его прощании облегчение. В апреле он заговорил о поступлении Сони и предложил помочь, но дальше предложения дело не пошло. О матери Максим вспомнил лишь однажды, спросив, поставили ли памятник. Фотографии с похорон он больше не просил.
Этот год тянулся медленно. Ира, Тарас и дети переехали ко мне, и все четыре комнаты наконец оказались заняты. Раз в две недели я ездил на кладбище с ведром и тряпкой. В гараже разбирал накопившиеся за десятилетия вещи и понемногу учился жить с мыслью, что сын у меня есть только формально.
Восемнадцатого мая 2025 года, через два дня после годовщины, во дворе остановился серый автомобиль. Из него вышли Максим и Юлия. Сын держал чёрную папку на молнии. В прихожей он обнял меня коротко и осторожно, словно приветствовал начальника на служебном празднике…
