Сын не приехал на похороны матери, сославшись на занятость, а через год вернулся за квартирой. Тогда ему показали одно фото.

Максим спросил, почему я не отвечаю на звонки. Я напомнил, что он не звонил. Мы прошли на кухню. Ира стояла у плиты, не поворачивая головы, а сын сразу расстегнул папку.

Он приехал «по делу». Полугодовой срок принятия наследства прошёл, но Максим уже выяснил, что его можно восстановить по уважительной причине. Такой причиной он считал работу. От меня требовались заявление нотариусу и справка о составе семьи. Сын уверял, что схема надёжная и всё заранее проверено.

Я налил себе чай, но садиться не стал. Затем спокойно сказал: «Максим, наследства нет». Он не притворялся удивлённым — действительно не понимал, как квартира могла исчезнуть из его расчётов.

Сын напомнил, что четыре комнаты в центре стоят не меньше девяти миллионов и что он проверял объявления. Тогда я объяснил: доля матери по завещанию перешла Ире, а свою половину я подарил дочери семнадцатого мая прошлого года.

До этой секунды Максим рассуждал уверенно, словно речь шла о задержавшейся формальности. Папка, заявление, справка и восстановление срока уже составляли в его голове готовый маршрут к собственности. Мои слова не вписывались в схему, поэтому сын сначала искал не причину решения, а ошибку в документах.

Тишина продержалась около четырёх секунд. Юлия первой отодвинула стул и спросила, осознаю ли я, что обокрал собственного сына. Максим вскочил, заявил, что на следующий день после похорон я не мог отвечать за свои поступки, и обвинил Иру в обмане.

Он говорил, будто сестра два года ухаживала за матерью только ради квартиры и всё это время настраивала меня против него. Ира наконец повернулась от плиты: «Максим, лучше молчи». Это лишь разозлило брата. Он уверял, что видит её замысел насквозь.

Я поставил кружку, сначала стиснув её пальцами, а затем заставив себя разжать руку. «Ты был на похоронах?» — спросил я. Максим попытался перевести разговор на документы. Я повторил вопрос. Он так и не ответил…